Занимается рассвет

— Он вызвал карету скорой помощи только к утру, — Эд отпил из граненого стакана, поморщился. Длинные ноги механически поджал ближе — затуманенное сознание оповестило о том, что это закрытая поза. Освальд полулежал на диване, запивал боль в глазнице, выслушивая Нигму — после бутылки спиртного тот стал неожиданно размякшим. — И ты остался наедине с ним? Как ты выжил? — Освальд в полумраке комнаты казался замершей кошкой, разлегшейся всеобъятно в своих владениях — светлые глаза, однако, выражали открытость и едва ли не напутствующее принятие. Он протянул руку за стаканом, участливо склонил голову, ожидая, когда Нигма соберет в кучу мысли и решительность, вдохнет пару раз, пытаясь продолжить речь. Брови изогнулись жалобным домиком, а рука потянулась придвинуть очки ближе к переносице. Рвано, резко, но правильно. — Я подстроился под него, как это всегда делала мать. Ее слова о жертвенности любви подтверждались, он даже полюбил меня, мы бывали в зоопарке, когда не было бутылок. А потом его затрясло в припадке и. Я остался один, — В воздухе повисло недосказанное, но ясное «Я ужасно скучал по нему». Нэштон-младший долго не мог привыкнуть к отсутствию пьяного бормотания, чужой заплытой улыбки и холодных пробуждений. Разъезды за документами, новым местом жительства и обучения — все это убивало его. Противовесами были привычный класс с его избиениями, отбитыми линейкой пальцами и синяки на спине от дряхлого стула; новый, незнакомый коллектив, в котором он так же оставался не в меру умным Эдди, который одет в поношенные тряпки и все время сидит за книгами. Освальд не мешал Нигме окунаться во все это — он не шевелился и, казалось, не дышал. Темный взгляд устремился вникуда, но Кобблпот не силился его искать — ждал. — А в приюте. мы жили вчетвером. Я был слишком слабый для своих лет, — Он задышал вдруг как-то рвано и поверхностно, стакан в руках задергался, плеща янтарной жидкостью. Оз осмелился спустить ноги, одним хромым шагом приближаясь к собеседнику. Рука замерла в сантиметре от колена Нигмы и напряженно сжалась, уползая обратно. Не касаясь и не приближаясь, он присутствием своим и теплом тела вносил некое умиротворение. — Я понял, Эд. Дыши глубже, все давно прошло, — Эд позволяет приблизиться, сесть рядом на самый край, коснуться: сперва робко, после уже крепко обвивая руками. Теплый Освальд, пахнущий алкоголем и хорошим парфюмом, пахнущий чем-то родным, неожиданно снова становится вхож в его душу. Заметно, как Кобблпот старается не вкладывать в эти касания нечто большее, как избегает любые касания сквозь тонкую ткань, кроме как плеч и рук. Нигма подается вперед и утыкается лбом в его плечо, весь прижимаясь к теплу, как мотылек, готовый распласться по обжигающей лампе, лишь бы отогреться.

***

Наутро он силится понять, с чем была связана такая слабость и почему он лежит на ковре с собутыльником под боком — мокрая повязка, спазматическая дрожь прошивает спящего. Что-то гложет изнутри, выскребая путь наружу, разрывая все барьеры и понемногу добираясь до центра разума. Оно живое и имя этому — Загадочник. Он насторожен и зол.

***

— Какой из районов нам предпочтительней? — Освальд склонился над картой, упираясь локтями в стол и отставив вбок больную ногу — слева в зеркале отражается его темная макушка и кипа бумаг. Истоньшавший, менее ухоженный и уже с изящной кожаной накладкой на больном глазу — он водит ладонью по пергаменту и зудит под кожей, врываясь в безмолвие момента. «Эта идиотская прядь, она неаккуратно торчит.» «Неужели он не видит моих отметок?!» «Весь выгнулся. Чего он хочет добиться?» «Он все знает» Последняя мысль оглушает его — комната плывет, руки немеют, становятся чужими — в стеклянной поверхности мелькает глубокий зеленый образ, темные глаза — он смотрит осуждающе, после поворачивается к покачивающему бедрами мужчине с ненавистью. Письменный стол становится далеким, а открытое окно кажется прямой тропинкой в ад — оттуда несет жаром и паленой плотью. Писк в ушах доканывает его — Эд шипит и отступает, хватается за спинку стула и оказывается на полу. Кто-то зовет его по-имени, кто-то отчаянно кричит — глухо и негромко, все смыкается на одной точке и пропадает.

***

— Теперь он думает, что ты совсем сошел с ума. Жалеет тебя. Сочувствует. «Папочка обижал маленького Эдди, несчастный мальчик. — Замолчи! Я устал слушать тебя. Он никогда так не говорит, — — Скажет. Он все это скажет, пригреет на груди, а после станет швырять, как змèя на бечёвке. А если ветер не будет дуть, то протащит по земле. Он оцепит тебя этими откровениями, —

***

— Я слышал, как ты говоришь с Загадочником. Он против нашего. сожительства? У нас достаточно средств, чтобы ты смог проживать в любом другом месте, если проблема в этом, да и ты же знаешь, что так проще защититься и продумывать.- Эд поднял руку, заставляя Освальда замолчать. Они стояли друг напротив друга, с левой стороны от окон, и солнце освещало здоровую часть его лица. Серые глаза глядели снизу вверх с бесспокойством — оно вызвало прилив отвращения, Эд отступил назад, не в силах совладать с этим. «Боится оставлять тебя одного, снова хочет привязать тебя. Может, думает, что тебе будут сниться кошмары о ее смерти. А может, и о том, как эти недоросшие детишки.» — Хватит! Освальд не отшатнулся, даже видя плотно сомкнутые челюсти собеседника, напряженные конечности и неутомимый гнев в глазах — он находился на пике раздражения уже неделю, пытаясь понять резкую перемену в поведении Эда. — Что происходит? Эдвард Нигма, если тебе не нравится делить одну крышу, то путь-дорога, прекрати мучать себя и меня! Я не могу уже видеть твои побеги из комнат и утопание в работе, когда ее нет, — Черные брови изогнулись, острыми стрелами вздымаясь, губы сложились в кривую линию — он явно не был сожалеющим, скорее очень злым. Что-то останавливало его от подпрыгиваний на месте и дрожи. Эд молчал, мрачнел, после развернулся и скрылся на втором этаже. Через час его уже не было в доме, а с общего счета ушла достойная сумма.

***

— Нам нужно устранить Пингвина, — Загадочник снова повторял это. Интервалы между этими упрямыми убежданимиями не были более пяти часов — Эд просыпался и засыпал с этой мыслью, выслушивал самые разнообразные аргументы, а иногда даже и бредовые теории. И Нигма чуствовал, что идея из фантомной становится его, настоящей, перерастает в цель — в отшельничьем жилье Загадочника не сдержать, он гудит каждую минуту, ловко проскальзывая мимо нервных срывов уставшего, невысыпающегося Эда. Однако удерживало его одно — рутина. От Освальда приходили бумаги на подпись, карты с отметками, изредка приглашения на встречи с бандами. Он часто присылал еду — уединившийся Эд обычно не заботился о питании. Временами поступали и звонки, но отвечать на них было трудно — Загадочник издевательски вопил «Предатель!». — Почему ты так одержим этим?! — Эд резко ударяет ладонями о стол — двойник обходит его сбоку, стряхивает с плеч несуществующие пылинки, призрачно касается, словно успокаивает. — Он должен умереть. Все придет в твои руки. Никаких глупых запретов. Никакой жалости в его взгляде. Ты создашь новую фабрику загадок. Ничто не помешает тебе. Он не будет знать, —

***

— Ты считаешь меня слабым? Израненным? Сломанным? — Эд пришел к нему посреди ночи. Жутко, что он забрался через дверь, имея все нужные ключи — таким образом и умереть недолго. Освальд устало потер глаза и отложил пистолет в сторону. Он неторопливо сел, потирая виски — в комнате пахло алкоголем и медикаментами. Эд ощущает укол вины — нельзя мешать лекарства со спиртным, но гонящийся за избавлением от боли Оз об этом не позаботится никогда. — Отвечай, — Говорит он уже менее уверенно, но явно пытается подстегнуть себя, ведь сонный собеседник не становится от этого менее опасным. — Эд, поздно уже, почему сейчас. Конечно, у каждого их нас бывают переломные моменты, но ты преодолел их. Ты хочешь обсудить это прямо сейчас? Может, лучше сперва. — Я жду одинарный ответ! — Эд встряхивает пистолетом, срываясь на крик. — Нет, Эд! Нет! Теперь дай мне выспаться, можешь остаться здесь, если не прижился в новом доме, — Моментально ленивый Освальд перетекает в раздраженного Освальда, подскакивает на кровати, сжимая губы в тонкую линию. Его глаза льдистые, колкие, в них нет жалости — плещутся кровавые реки и бушует ураган. Все это медленно утихло, виновник его бессонниц, ворча, упал обратно в ворох одеял. Умолк. Эд стоял — неловкий зуд полз по позвоночнику, заставляя его встряхнуть руками. Шаг, шаг — он переступил с ноги на ногу и развернулся, быстрым шагом удалился в соседнюю комнату. Он уронил голову на сложенные руки, опустившись на стул и используя обеденный стол со всеми удобствами. Руки до сих пор сжимали пистолет — щелкнул курок и замер в тишине «Убей.» Нет! «Будь свободен!» Я уже убивал его, я не могу. Мы не можем. Мы будем жалеть «Он угроза! Выстрели! Ты уже убил его, уничтожил, растоптал однажды. Раскромсал его любовь нашими руками. Не смей трусить, Эдди Нэштон! Кроха испугался? Ждешь ободрения папочки? Хочешь обьятий, Эдди?» Галлюцинация сидела впереди и смотрела заплывшими от алкоголя глазами, сцепив в замок жилистые пальцв и ухмыляясь. Опущенные брови, улыбка — это существо пригибает, а не подчиняется, оно берет свое и обладает. Стены задрожали, поползли на них, лампы с треском лопнули, а темные дизайнерские обои слезли. Маленькая комнатка показалась крохе-Эдди огромной, давящей, душащей его. Кроха-Эдди закрыл уши, замотал головой, завыл. Не видеть, не слышать, как мама кричит, не чувствовать, как отец хватает его за плечи и тащит, тащит, вертит, рвет. Яркие, слепящие пятна — его тошнит и хочется спать. Не помнить, как говорил об этом Освальду, как становился мягким, уязвимым, как доверялся ему. Как Освальд молчит — не злится, не вспыхивает, не осуждает. Хмурится. Запах сырости, мокрые ладони — он весь здесь, он заточен в этих стенах и сломан здесь же. Позади слышится шорох, какой-то прерывистый гул — Эд дергается от кончиков пальцев до самых закромов души, вырывается, не помнит, как дергает рукой и просыпается. Освальд на полу. Едва-едва занимается рассвет — Нигма помнит, что в такое время обычно вставать в этом доме бесполезно. Первые блики падают на картину с лицом Гертруды, на балдахин кровати и на бегающие, светлые-светлые глаза. У тонких губ вскипает мелкая багровая пена, а тело подрагивает. Эд все еще держит нож внутри — дальше рука движется сама и он отсодиняется, становясь сторонним раблюдателем. Вот его светлая, вспотевшая спина. Вот копна неухоженных волос — она дрожит, после откидывается, обнажая Смех. Безмолвный, надменный — его фигура размахивает рукой, перехватывает ее, сильнее вонзая оружие. Похрустывают ребра и булькает кровь, кашель сменяется хрипом сквозь «Эдди. я останусь.». Освальд упрямо говорит еще что-то, одежда мокреет, портится дорогой ковер и наступает тишина. Занимается рассвет, отражаясь в остекленевших глазах и на мокрых руках. Он один несет тайну прошлого и он один себе хозяин. В другой, кажется, вселенной — в другом мире, разуме и реальности оглушительно воет Эдвард Нигма, запертый в личной тетрадной клеточке.