Power and Control

Something in the way you're looking through my eyes

Don't know if I'm gonna make it out alive

Сергей вырывается из кошмара, подскочив на кровати, и первым делом видит как обычно спокойного и собранного Олега. — Опять кошмары спать не дают? Сергей трет лицо и нажимает основанием ладоней на глаза, словно это поможет хоть как-то, и вздыхает. Раздражение накатывает резкой волной — и не особенно понятно, что именно является его причиной. Видимо, просто отвык, пока Олег там в войнушку играл, к тому, что рядом может быть кто-то без подлых намерений. — Зачем ты здесь? Олег пожимает плечами и скучающе оглядывается, но для расслабленного и ленивого он слишком цепко исследует лицо мужчины напротив. — Охраняю тебя. Это же моя работа, забыл? Сергей улыбается. Эта фраза из давних времён всегда срабатывает, хотя они давно уже не дети — да и она больше не шутливая, а уже вполне серьёзная, но всё равно от тона Олега внутри разливается тепло. Настроение Сергея меняется по щелчку пальцев: он сползает ниже на подушках, шире разводя ноги, и лениво гладит себя чуть ниже пупка, скользя пальцами по дорожке рыжих волос к паху. Олег приподнимает бровь, прослеживая взглядом движение чужой руки, и вопросительно смотрит в лицо Сергея, ожидая. — Иди ко мне. Олег подчиняется без вопросов. Он встает на колени и опускается между ног Сергея, трется щекой о его бедро через плотную ткань пижамных штанов; Сергей тянется и ерошит его темные волосы, пропуская их между пальцев. Эта покорность, это выполнение любого приказа без уточнения и без долгих размышлений вставляет лучше любых наркотиков — Сергей знает об этом наверняка. То, как опасный, непредсказуемый Олег Волков — наемник, убийца, цепной пёс — послушно становится на колени и тянется к ласкающей руке очень дорого стоит. И не продаётся. — Хороший мальчик, — мурлычет он. — Славный пёсик. Олег смотрит вверх, никак не реагируя на провокацию, только зрачки расширяются — Сергей улыбается шире и нажимает Олегу на затылок, опуская его лицо к своему паху. — Отсосёшь. Если в этом подразумевался вопрос, то в тоне Сергея его не слышно. Впрочем, ему и не надо просить, достаточно приказать — Олег прижимается лицом между разведённых ног и проводит языком по ткани штанов, обводя контур полутвёрдого члена. Сергей негромко мычит, подавшись бедрами вверх. Он смотрит, не отрываясь, за движениями Олега; его зрачки расширяются, затапливая переливающуюся золотом радужку. — Мой послушный мальчик. Птица внутри просыпается, стряхивая с себя действие таблеток как липкую толстую паутину, и восторженно подается вперед, пока ещё слишком слабый, чтобы занять лидирующую роль. Но он следит за происходящим с жадным интересом, который отдается в Сергее острым возбуждением. Олег тянет бельё Сергея вниз, едва касаясь пальцами белой кожи в россыпи веснушек, и забирает член в рот — привычным быстрым движением, не давясь и не примеряясь. — Н-навык не потерял, — шипит Сергей, нервно облизнувшись. — Хорошо. Это происходило столько раз, что ощущения должны были притупиться, но нет, всё так же забирает, словно набрать полные легкие сладковатого дыма травы. Искрами по оголенным нервам, от пальцев на ногах до затылка, вздыбливая волоски на коже. Как тогда, впервые, ещё в интернате; Олег, впервые опустившийся на колени, пьяный от паленой — кажется — водки и бьющего в голову адреналина, его неловкие пальцы на ширинке, его затуманенный взгляд исподлобья — Сергей задыхается и отводит волосы со взмокшего лба друга, даже не пытаясь остановить. И сейчас, спустя столько лет, всё точно так же. Власть опьяняет; власть над тем, кто может убить голыми руками — а не будет рук, так загрызть, разорвать тупыми, не приспособленными для такого зубами — опьяняет тысячекратно. Сергей садится ровнее: мышцы живота сводит почти болезненным спазмом, когда Олег пропускает член в горло, позволяя толкнуться до самого конца. — Блядь, Олег, — Сергей обычно не ругается, но сейчас не может контролировать ни себя, ни свою речь. — На меня смотри. Олег тут же поднимает взгляд: отрешённый и подёрнутый пленкой, как будто ему плевать, что происходит. Сергей знает, что это не так — и знает, что Олег контролирует окружение, несмотря ни на что. Контролирует и сам тащится от происходящего не меньше. — Умница, — сипло шепчет Сергей, ероша короткие волосы на затылке Олега. Чужое горло чуть сжимается, когда Олег негромко стонет — хотя звука и не слышно почти. Сергей сжимает зубы от вспышки возбуждения; от напряжения сводит мышцы и поджимаются пальцы на ногах. Он почти кончает от этого маленького движения, но сегодня не тот вечер, когда можно обойтись детскими шалостями. Олег отстраняется, безошибочно ощутив перемену настроения — слюна, смешанная со смазкой, блестит на его подбородке; Сергей подается вперед и слизывает это, не ощутив и укола привычной брезгливости — собирает всё широкими мазками языка и коротко целует Олега в опухшие губы. — Разденься. Ему хочется крови. Проснувшаяся окончательно Птица беснуется у него в голове, прося — требуя! — больше крови, больше боли, больше разрушений. Сергей морщится отмахиваясь от чужих мыслей, наскоро слепленных с его собственными черной смолой, но в одном они солидарны: они хотят полного подчинения. Здесь и сейчас. Олег раздевается быстро и четко, не заигрывает, не красуется — Сергей знает его тело лучше собственного, каждый шрам, каждое несовершенство. Знает каждый неверно сросшийся перелом и разорванную мышцу: камеры на любом задрипанном магазинчике даже в самой жопе мира — его глаза и уши, а засекреченные военные архивы и сводки с поля боя — его домашняя библиотека. Он знает об Олеге Волкове всё до самых маленьких стыдных деталей, — писался в детстве, стесняется женщин, побаивается насекомых, — но все равно следит во все глаза за обнажающейся кожей, подобравшись, словно для броска. Как в первый раз. Олег научил его драться — давно, ещё в юношестве, но Сергей ему не соперник. Будь у них честная драка, Сергеем бы вытерли пол и скорее всего повредили пару органов, но сейчас роли распределены иначе. Сергей не принуждает и не заставляет — Олег рад выполнять приказы. — Хочешь выбрать как? Олег потягивается, принимая эту небольшую паузу, и улыбается. — Нет. Сергей знает ответ на свой вопрос, но задаёт его — словно пытаясь откупиться от своей совести и убедить, что они с Птицей не единое целое. Не срослись ещё до самого последнего перышка в один уродливый организм из боли и ярости. Видите, я дал ему выбор. Зная, что он его не сделает. Ощущение волокон веревки под пальцами привычное и почти успокаивающее. Не какой-то реквизит для игр из магазина для взрослых, а каждый раз что-то из того, что смогли найти — тонкая, врезающаяся в кожу бечёвка от старого подарка; толстенный, с Сергеево запястье канат; сейчас — шелковая окантовка балдахина, срезанная наспех ножом с кровати, что пережила многое, но не их приезд. Сергей вяжет узлы, сосредоточенно поджав губы, и притягивает руки Олега ближе к изголовью, не особенно заботясь о его удобстве. Или о безопасности — их обоих. Сейчас наплевать, пусть всё горит в адском пламени, потому что всего не существует вне этой комнаты. Олег криво улыбается и разводит колени — и этот жест не выглядит жеманным или соблазняющим. Простое, привычное движение. Приглашение. Сергей хочет крови. Он чувствует это желание глубоко внутри, острыми иглами царапающее под ребрами, разъедающее, сводящее с ума. Он хочет вцепиться Олегу в горло — он или Птица, теперь трудно различить — но сдерживает себя, лишь коротко мазнув языком по солёной коже над кадыком. Хочет большего, намного большего, чем может дать простой — или не очень — секс; хочет сломить и подавить, залезть глубже, в самые тайные страхи; хочет крушить и нести боль — но сдерживается. Птица беснуется внутри его черепа, застилая яростью от необходимости сдерживаться глаза, но Сергею не надо видеть, чтобы чувствовать. Он касается кожи Олега пальцами, прослеживая выпуклости мышц, ощущая их движение. Зачем нужен взгляд, если образ Олега отпечатался в сознании так четко, что можно картины рисовать. С самого детства — извечный защитник и верный друг. Первая любовь, первый поцелуй, первый секс. Первое всё — и целый мир. Сергей наклоняется, чтобы коснуться губами разомкнутых губ Олега, но не целует: просто дышит одним воздухом на двоих, когда толкается внутрь — и глотает сбившийся вздох, остающийся сладостью на языке. — Больно? Олег не отвечает, но Сергей слышит ответ в напряженных мышцах бедра под ладонью и едва слышном стоне. Олегу больно, но он никогда не признается. Даже — особенно — Сергею. Ему никогда не больно, не страшно и не тяжело. Даже когда пинают всей толпой за школой и ломают два ребра — Олег улыбается, позволяя Сергею заклеивать свои ссадины, и запрещает говорить медсестре. Даже когда пуля пробивает бок навылет, разворотив мышцы и чудом не убив — вечером в трубке телефона, сквозь помехи и щелчки плохой связи, нет и следа от сжирающей изнутри боли. Сергею не нужны слова, чтобы знать. Он морщится, преодолевая сопротивление мышц, пока не входит до основания и не замирает, привыкая к ощущениям. Всегда сладко, на грани боли, почти неприятно — но только почти. Всегда одинаково, где бы они ни были и что бы ни происходило — Олег отдаёт, а Сергей жадно забирает. И эти ощущения, эти чувства и эмоции принадлежат только ему, только одному и никому больше. То, как Олег стонет, вздрогнув всем телом, от первого движения. То, как он сжимает коленями бока Сергея, подаваясь навстречу. То, как он сбито дышит, отвернувшись в сторону. Как он пахнет, каков на вкус его пот, собирающийся в выемке между ключиц. Всё принадлежит Сергею. Он прихватывает зубами бьющуюся на шее синюю жилку, толкаясь внутрь с влажными пошлыми шлепками, которые наверняка слышат все наемники за пределами комнаты, скользит языком вверх и слизывает выступившую у Олега в уголке глаза слезу. — Смотри на меня. Сергей закрывает глаза, но знает, что Олег смотрит, ощущает его взгляд каждой клеткой кожи. Тяжелый, невыносимый почти, потемневший от желания. Быть хорошим послушным псом. Убить и прекратить происходящее. Всё и сразу. Сергей чувствует на своем горле невидимую удавку- -и вцепляется ногтями в чужие бедра, натягивая на себя; наконец целует Олега, позволяя себе дойти до пика — и проваливается в оглушительный оргазм, заглушающий даже вопли Птицы. Первое, что он чувствует по возвращении, это липкие потеки на собственном животе и груди. Он отрешенно собирает их пальцами и сует в рот, облизывая подушечки, под нечитаемым взглядом Олега. Не тратит время на распутывание узлов — просто рассекает импровизированную веревку ножом и откатывается в сторону, позволяя Олегу растянуться во весь рост. Тот устало потягивается и морщится, прислушиваясь к своему телу. — С каждым разом всё веселее. На его запястьях глубокие борозды, а пальцы наверняка на время потеряли чувствительность. Не слишком безопасно для телохранителя, но Сергею наплевать. Он смотрит на Олега, опершись на локоть, а затем бодает его в плечо лбом. — Тебе же понравилось. Олег хмыкает и садится, разминая затекшие руки. Волк на его спине угрожающе скалится, пытаясь спугнуть безумную Птицу. — Однажды ты меня так убьёшь. Сергей выдыхает и откидывается на спину. В голове в кои-то веки становится тихо, но это не мешает знать, что Олег прав. Убьет. Не Сергей, так Птица, что плотоядно облизывается внутри. И Олег знает, что это не шутка. Но все равно садится рядом, уже одетый, и ерошит волосы Сергея. — Спи. А я посторожу от кошмаров. И Сергей подчиняется.