bon Dieu

***

      Дверь в кабинет хлопнула, и покрытое краской дерево, видавшее, наверное, ровесников Владимира Ильича, жалобно затрещало. Жан развернулся на каблуках, Анна заметила мелькнувшие от напряжения клыки: — А не твоих ли это рук дело, а? Что ему память так вдруг отшибло? — Я, между прочим, — девушка перешла на раздраженный оборонительный шепот, — за секретность всей операции волнуюсь. И вообще, у меня там в багажнике вопрос один лежит. Безмолвный такой, обескровленный вопрос. Решить надо, пойдем.       Жан выдернул рукав халата из цепких Аннушкиных пальцев и развернулся обратно к двери: — Уж прости, не могу, у меня — твоими стараниями — пациент.

***

      Иван сидел прямо на рабочем столе. Садиться на кушетку наотрез отказался, заверив, что торопится, но под серьезным врачебным взглядом сел на первую попавшуюся поверхность.       Не дергался, позволяя осматривать хорошо зашитую рану на затылке, и на том спасибо.       Ну давай, осмотри с серьезным видом его затылок, покачай головой, пропиши постельный режим и отправь куда подальше. Так сложно?       Ох, да, чертовски сложно, когда на шее под пальцами пульсируют только-только затянувшиеся ранки.       Иван как назло поворачивает голову в этом направлении, подглядывает за напряженным выражением лица доктора. — Жан, а можно задавать вопросы? — А с каких пор следствие спрашивает разрешения на такие вещи? — Нет, вопрос не по следствию. Я хотел спросить, а вы — военный врач?       Ну конечно он — военный врач! Врач тех времен, когда воевали еще на конях и с верой в светлое будущее. И больше всего сейчас хочется расправить плечи и с серьезным лицом спеть этому наглецу Марсельезу, которую сердце помнит еще по первому ее признанию, до империи, до той дурной войны двенадцатого года… Но нет, нужно прикусить язык и вспомнить о старом добром прикрытии: — Нет, я никогда не воевал, с чего вы взяли? — Правда? — следователь от удивления даже поворачивается всем телом, разглядывая плечи высокого мужчины, его угрюмый запоминающийся профиль, поджатые губы — у вас выправка просто такая… Вы не похожи на гражданского. — Значит, вы теряете бдительность, — Жан знакомым движением снимает тонкие силиконовые перчатки.       Обходит стол, и не может свести взгляд с чужой шеи — от резких движений одна из ранок приоткрылась, и крохотная капля крови — живой! Живой крови, теплой еще! — выступила за ухом. И хотелось этой капли крови сейчас просто до одури, хоть клади этого непутевого московского Ивана на проверенный медсестрами стол и вгрызайся в шею. Хорошо Аннушке, она напилась его, она сыта и довольна. А Жану Ивановичу только и осталось, что наблюдать за фатальной багровой каплей на шее Жалинского, самого обыкновенного напыщенного москвича. Клыки сами собой медленно и вальяжно выдвигаются, челюсти ноют от желания сомкнуть их над чужим плечом. Жан умеет делать это приятно, но думать сейчас об этом — самоистязание, к которому вампир не готов. Вдох-выдох. Концентрация и доброжелательная улыбка при общении с пациентами… — Что вы плани… — Ваши зубы?! — не то удивление, не то сомнение в голосе Ивана. И как не вовремя.       Bon Dieu, вот дурак! Клыки не убрал, какой герой.       Тяжелый глубокий вдох, мягкое, но ощутимое движение языком по нёбу — челюсти принимают человеческий вид — и зверски быстрое движение в сторону следователя. Рукой за шею, так легко и нежно, всего-то надавить на сонную артерию…       Но москвич испуганно перехватывает вампирскую руку, выдыхает едва слышно: — Не нужно. Я знаю, что вы собираетесь делать.       Ноздри Жана раздуваются — от так близко к мужчине, что чувствует запах подсыхающей на шее капли крови. — Действительно? — Я… Я много чего забыл из этих последних дней, но помню, как вы меня выключали.       Врач виновато опускает глаза и ослабляет хватку. А Жалинский, будто нащупав скользкую почву под своими дорогими ботинками, продолжает: — Помню старую пыльную лампу дома у Ани, и свет яркий, и я пытался сесть, но передо мной ваше лицо. Напряженное. И ласковое… с такой лаской я обычно откладываю папки с закрытыми делами серийных маньяков. И вы ловите меня, но не за плечо. Вы… на сонную артерию, да? — Да, — Жан отвечает вяло и неохотно, зарываясь руками в свои подернутые сединой короткие кудрявые волосы, устало откидывает голову назад.       Жалинский смотрит на это вытянутое, худое лицо, и лихорадочно о чем-то соображает.       Ровно те несколько секунд, пока врач не приближается резко, лишая возможности спрыгнуть со стола. — Ты не должен этого помнить, так почему же помнишь? — Может, как раз из-за моей травмы? — Иван чертовски напуган. Просто не по человечески. Стоило бы обратить всю эту ситуацию в шутку, и следователь ведет рукой по шее снизу вверх, направляясь к шраму на затылке, но почему-то нащупывает странные корочки под пальцами.       Жан мгновенно отодвигает его ладонь и срывается, прижимаясь окончательно, не имея сил сопротивляться. Проводит широко и медленно языком по раздраженным ранкам. Вкусно. Будто бы знакомо. Иван столбенеет, напрягаясь всем телом, ошарашенный настолько, что и закричать духу нет. Сейчас бы извечный наушник в ухо и Анимацию на полную громкость, чтобы ничего не соображать от греха подальше…       Вампир замирает, медленно прикидывая, что делать с собственной незадачливостью. — Сейчас у тебя будет еще один провал в памяти. — Почему? И, Жан, когда мы перешли на ты? — молодой, ухоженный московский следователь пытается отодвинуться, не теряя бдительности, но видит яростно раздувающиеся ноздри и сомнение в светлых глазах. Теряет лишь секунду, и этого оказывается достаточно, чтобы стать жертвой смоленского вампира французского происхождения.       Высокий, худой, завернутый в белый халат поверх водолазки Жан выпрямляется во весь рост, прижимается совсем отчаянно, сдвигая широкие брови к переносице. Выдох перед броском.       И укус по накатанной колее. Кажется, он попал чуть ниже, чем Аня. Да и следы будут шире — еще бы, с его-то челюстью — и более рваными. — Вот же черт! — Жалинский дергается, непроизвольно пихая Жана ногами; его бедра сковывает крупная дрожь. Вампир отстраняется, глядя, как Иван хватается за свою шею и за чужие плечи, как одними глазами просит помощи, как еще сильнее пачкает белую рубашку и фирменный пиджак. — Bon Dieu! — на перепуганный и потерянный взгляд мужчины вампир смягчается и поясняет, растягивая окровавленные губы, — будьте так добры ругаться на французском в этом кабинете.       Все, что незадачливый следователь видит и чувствует перед падением в ласковую темноту — уверенные руки на своей шее, а потом и губы. Губы жесткие, изучающие, вселяющие сомнения.       И только спустя мучительное мгновение — боль.       И больше ничего.