for ever

В тебе было что-то пугающее. Ты так сильно цеплялся за меня, проникая в каждый слой, что мне едва казалось, нажму не на ту клавишу и ты взорвешься, сжигая дотла и меня. Ты был дерзкий. Всегда непоколебимый и раздражающе свободный. Я пряталась от тебя в павильоне, сбрасывая один звонок за другим и яростно выключала свет в гримерной, в бессмысленной попытке поворачивая замок ровно три раза. Приезжала всегда позже, а уезжала раньше, лишь бы не встречаться с твоими карими. А ты молчал. Тихо грел мои руки, целуя где-то в районе ключиц и тихо шептал на ухо — «пожалуйста, только не пропади». Ты знал, что со мной происходит, когда под ногами — зыбучий ил, консистенция, непригодная для ходьбы, египетские пески, а внутри — отсутствие стимула жить, навязчивый шум воды, неровный стук сердца, бессонница, попытки срочных решений, бесплодные поиски сил. Я никак не могла тебя полюбить. Ни за утренний кофе в постель и даже ни за поцелуи до онемения губ. Без тебя было невыносимо, одиноко и страшно. А с тобой — еще хуже. Мы в ответе за тех, кого приручили. Хорошее, благородное правило, не так ли? Но как быть, если ты понимал, что не должен был приручать того, кто в итоге все-таки приручился? — Я слышу знакомые шаги. Клатч медленно ползет с рук, пока я прищурившись пытаюсь разглядеть твой силуэт из тени, облокачиваясь внешней стороной плеча об дверной косяк. — Ты меня напугал. — Да, а с каких это пор ты боишься моего голоса? — ноги совсем не слушаются и я спотыкаюсь об тебя, приземляясь прямо в теплые объятия. Встречаемся взглядом и я громко выдыхаю. — Господи, ты опять накидалась. — Могу себе позволить, — ключи тут же выпадают из рук и ты резко присаживаешься на пол, поднимая тяжелую связку и касаясь холодной ладонью моей лодыжки. — Боже, какие красивые ноги, — ведешь рукой вверх, чуть задевая край синего платья. — Если ты и дальше будешь пить в одиночестве, то скоро сопьешься. — А кто тебе сказал, что я пила в одиночестве? — закатываю глаза и толкаю тяжелый стан в стену. — Отойди. — А с кем? — пытаюсь открыть дверь, пока ты проводишь пальцами по спине, молниеносно вызывая тысячу мурашек. — Тебе вообще какая разница? — кривлюсь в улыбке, проворачивая ключ в замочной скважине и тяну дверь на себя, оборачиваясь к тебе лицом на прямых ногах. — Белая горячка — привет. — Пока, — хлопаю дверью прямо у самого носа, но тут же оказываюсь тобой схвачена, снова приземляясь в теплые руки. — Слушай, если ты сейчас не перестанешь этого делать… — Ты такая красивая, — довольно улыбаешься, возвращая выпавшую прядь на место. — Мне так нравятся твои нетрезвые угрозы, можно я тебя поцелую? — Убери руки. Я любила заставать тебя врасплох, изучая весь спектр эмоций: злость, желание, радость. Оказываться запредельно близко, но всегда выходить сухой из воды. Влиять на тебя взглядом, жестом, фразой, получать даже то, о чем не просила, но не могла лишь заставить себя полюбить. с той же силой. А потом оно проявилось. Это странное, ни на что не претендующее чувство, вдруг вспыхнуло во мне. В тот день я осознала, что тишина очень громкая. Оглушительная. По стеклу не умолкая барабанил дождь, а на столе лежал телефон с непрочитанным. Ты обнимал меня тихо, пока вокруг поднимался ветер и бесконечно падали звезды, а между нашими телами, спрятанное молчаливыми объятиями, зарождалось то, что одним своим существованием оправдывало все. любовь. — Что я могу дать тебе такого, что у тебя еще нет? — хрипишь на ухо, заполняя квадратный метр низким баритоном. — Подари мне наше «навсегда». Стены павильона намертво впитали тот вечер. Тут, казалось, происходило все — и слезы, неожиданно горячие и счастье, вперемешку с несчастьем. Провожу рукой по холодной плитке и тут же одергиваю ее обратно, застывая врасплох новым модератором. — Перерыв окончен, площадка ждет уже пять минут. Сейчас мне уже все совершенно ясно. Я давно шла к тебе — а ты ко мне, хоть мы и не подозревали о существовании друг друга. Какая-то бездумная уверенность, скрытая глубоко под нашим неведением и привела нас к друг другу. Между нами всегда была эта нить, мы просто не были ею связаны. — Если говорить про двенадцатый сезон, то это мой крайний сезон. И мне не больно. И это не о любви. Бывают периоды, когда необходимо поставить точку и идти дальше. Это именно о ней и о закрытии гештальтов. Яркий свет на дисплеи режет глаза, когда мой взгляд падает на иконку уведомлений, а уголки губ непроизвольно тянутся вверх.

Дан: 00:10. «Я так горжусь тобой. Ты такая молодец».

Мы идем по коридору медленно, непрерывно, но он тут же останавливает меня, замечая неладное. — Ты либо бесчувственная, либо тебе слишком больно, — Орлов кривится в улыбке, подхватывая как ребенка за руку. — Вообще не до этого, — улыбаюсь в ответ. — Меня ждут дома. Поехали? В машине даю слабину и прижавшись к стеклу, подбираю слезы. Я устала, мы едем, я знаю, что ты очень ждёшь. Обещаю, что обязательно научусь смотреть выше этого, как ты учил. Не погрязать в бестолковом и незначительном, не пытаться всечасно контролировать жизнь, быть легче и не мельтешить. Брать столько, сколько нужно, и не хотеть чужого и впрок. Не унижаться, чтобы возвыситься. Не хотеть от других важного для себя и от себя важного для других. Не судить непонятное и другое. Все-таки научиться ничего ни от кого не ждать. Открываю дверь запасными ключами и с порога врезаюсь в твое тело. Обхватываешь меня своими ладонями, запуская холодные под свитер и я тут же теряюсь, не замечая как слезы сменяются белым шумом, а на лице — все признаки счастья. — Обними крепче, — ты тут же повинуешься, без слов стаскивая в объятия. — Теперь вся твоя. И ты делаешь томный вздох, когда снимаешь с моих плеч этот тяжелый груз ответственности, а вместе с ним белый свитер из гладкого шелка. Целуешь ключицы, прозрачную кожу и пульсирующую венку на шеи. В твоих глазах огонь поджигает воду, а я аккуратно провожу холодными пальцами по каждому шраму и во мне теряется все, оставляя целый мир в неизвестности за нашими спинами. — Весь эфир переживал за тебя, — целуешь в висок, укладывая рядом с собой. — Все хорошо, Данчик, — обхватываю твое лицо, с благодарностью смотря в глаза. — Твоя девочка очень сильная. Останешься сегодня со мной? — Теперь навсегда. — Навсегда. Я люблю тебя. Ну а впрочем, тут и так все понятно.