твой апрель больше не греет

сеульская весна в середине апреля отзывается приятным гулом заполненных улиц, люди шныряют по кругу, вьются возле цветущей сакуры то и дело щёлкая затворами фотоаппаратов. она отзывается вечерними прогулками с друзьями, заканчивающимся обязательно только под утро — когда все в целом упиты и еле держатся на ногах. она отзывается прогулками в парке, выходными с семьёй, сладкой ватой, громкой музыкой из открытого настежь окна. наконец, она отзывается приятной, сладкой улыбкой — потому что зима наконец-то ушла, проложив дорогу предвестнице скорого лета. но джисону нет никакого дела до сеульской весны в середине апреля, потому что для него она чуть отличается. отдаёт нестерпимой болью где-то возле лопаток, неприятно обжигает в левом районе груди — там, где должно покоится сердце. только вместо него — беспросветная пустошь, дыра размером с юпитер, что с каждым разом расширяется всё больше и больше. гляди в размерах достанет до солнца. джисонова весна пахнет цветочным парфюмом, который остаётся на каждой поверхности комнаты стоит минхо утром уйти, наспех бросив «до встречи». которой точно не будет, если старший сам не захочет. джисон знает — не раз проверял. долгими ночами, мучительными часами, проведёнными в полном отчаянии с привкусом мизерной, но всё же надежды, джисон терпеливо ждал. так, как ждут хозяев питомцы после долгого дня разлуки. так, как дети ждут дня рождения, чтобы вдоволь наесться пиццы с друзьями. так, как луна каждый раз ждёт заката, чтобы наконец испачкать тёмное небо ярким потоком созвездий. но минхо никогда не приезжал, если инициатором встречи выступал сам хан. не приезжал даже если слёзно обещал, что обязательно будет. и в какой-то момент это всё просто потеряло какой угодно смысл. иногда минхо уходит вообще ничего не сказав. посреди ночи собирает небрежно раскиданные в недавнем порыве вещи и молча уходит, оставляя свою сторону постели постепенно остывать после разгоряченного тела. тогда ждать приходится дольше. и намного-намного сложнее. // джисон встречает минхо по насмешке судьбы как раз в середине апреля прошлого года, когда листья вишнёвого древа опадают в неизбежности своего приговора на землю, освещая ярко-розовым улицы города. о том, что ли минхо переводится к ним в университет почему-то тогда говорил почти каждый, восхищённые возгласы разрезали воздух в немом удивлении. хан долго не понимал кто такой этот ваш минхо и почему вокруг него вечно столько шума. первокурсницы сходили с ума на переменах, шептались — на самом деле просто делали вид, потому что говорить о минхо вслух не решались — о том, как руки его плавно двигаются в танце. и сам он весь — почти что недосягаемый, словно скульптура, обречённая на любовь своего мастера изначально, плавный и грациозный. а ещё очень красивый. красивый больше всего. джисон сначала внимания не особо обращал — так, иногда с омерзением посматривал на всех этих мнимых поклонников и пожимал грузно плечами. это уже потом, когда даже феликс, учащийся на художественном факультете, во время прогулки упомянул его имя. сказал, мол, парень у джисона на факультете есть безумно талантливый, да ещё и безумно красивый. недавно поставил хореографию, которая произвела громкий фурор на конкурсе, ректор очень гордится, а это ведь редкость. спросил знает ли хан его, может быть видел? джисон тогда даже остановился от неожиданности, изрядно испачкав подбородок шоколадным мороженым. не думал он, что слухи про минхо дойдут до других факультетов. да что там до факультетов — до его собственных друзей. до него самого. джисон тогда бросил раздражённое «давай не об этом» и показательно отвернулся, давая енбоку понять, что продолжать эту тему бессмысленно. потому что особенно сильно джисон не любил быть вторым и когда кого-то возносят как Бога. а ещё, кажется, минхо. нет. минхо больше всего. // апогей разговоров о минхо достигает джисона посреди университетского холла. — джисон! хан! хёнджин кричит через весь коридор писклявой кошкой, на лице у него какая-то слишком дебильная улыбка и это начинает пугать. джисон отвлекается от стенда с расписанием и с неохотой поворачивается на него, одаряя взглядом «а обязательно кричать именно т а к в полвосьмого утра?». — джисон, — он наконец подбегает и чуть отдышавшись нетерпеливо продолжает, — ты с ним танцуешь! на ежегодном прослушивании! в паре! у хёнджина голос рваный, прерывается часто. джисон действительно хочет понять о чём хван пытается ему рассказать, но безуспешно. однако оправдать его всё-таки можно, учитывая временной промежуток и тот факт, что блондин часто проглатывает слоги, когда чем-то очень взволнован. — что за хуйню ты несёшь? хёнджин с удивлением смотрит, даже может немного с обидой. но всё равно говорит. — с ли минхо, вы с ним будете танцевать на ежегодном прослушивании. там список вывесили. ты что, ещё не смотрел? джисон слюной давится. тяжёлый вздох и не менее лёгкий выдох. у него глаза округляются до размера монеты и по телу неприятный озноб — предвестник беды. а ещё ощущение, будто бы сзади кто-то стоит и когда хёнджин улыбается, джисону начинается казаться, что мир вот-вот уйдёт, убежит, уплывёт из под ног. — а вот и он, кстати! минхо, вы уже познакомились? джисона прибивает к земле не гравитация — шок чистейшей воды. он медленно поворачивается назад, чувствуя как руки начинают потеть. а затем видит его. и понимает, наконец понимает о чём все говорят. минхо прекрасен как дьявол — до совершенства аккуратные черты, мягкий овал лица, пухлые, чуть покусанные губы оттенка перезрелой сливы и часто моргающие глаза в обрамлении длинных ресниц. его взгляд — нагло, смело, дерзко на поражение — в джисоновы. он без толики стеснения осматривает младшего с ног до головы, отчего тот невольно сжимается под всем этим грузом, но взгляд не отводит — осматривает в ответ. нет, даже пялится. потому что любые слухи про красоту минхо оказываются сущей ложью, потому что он в сотню, на целый миллион прекраснее в жизни. зрительный контакт минхо прерывает первый, не выдержав повисшего в спёртом воздухе напряжения. — чего уставился? я сам не в восторге. хёнджину думается, что познакомиться они всё же успели, он с удивлением смотрит на джисона, который слишком долго молчит. хван про себя отмечает, что для него это весьма странное явление, но виду не подаёт. джисон тормозит под тяжестью минхо и просто ошарашено смотрит, будто увидел что-то совсем не свойственное этому месту. будто увидел ангела во плоти. или чёрта? джисон так свой ответ и не озвучивает, рвано проглатывая образовавшийся ком в горле из остатков страха, неловкости и изумления. — ясно, случай тяжёлый, — минхо глаза закатывает и небрежно в воздух бросает, — завтра жду в 18:00 в тренировочном зале на втором этаже. я уже договорился. а потом берёт, поворачивается и просто уходит. ни взглядом, ни вздохом, ни жестом не попрощавшись. — что это только что было? — нервный смешок, — я себя чуть ли не впервые в жизни третьим лишним почувствовал, — хёнджин рукой потирает затылок и отрывая взгляд от спины минхо, с подозрением зарится на джисона. и когда отдаляющийся силуэт пропадает из виду, джисон наконец начинает нормально дышать. ли минхо уходит. беды, о которых сулила нудная дрожь, остаются вязким набатом бить по ушам. за большим панорамным окном с вишнёвого древа опадают бесформенные, отцветшие листья. люди снуют, почти засыпая, по университетскому кампусу, готовясь к утренним парам. а джисон? а джисон впервые влюбляется в парня. // случай явно тяжёлый, потому что минхо в жизни не любит две вещи — несовершенство и пренебрежение временем, утекающим неясным потоком в беспространственность марева. джисон для него отражение сразу двух пунктов. потому что ни в 18:05, ни даже в 18:15 порог просторного зала не сотрясается под гнётом чужих, торопящихся ног. пока джисона нет, минхо привычно осматривает себя в большом зеркале, находя при этом уйму изъянов. смотрит внимательно, не упуская из виду любой недостаток, долго-долго, мучительно больно задерживается на каждом из них. по его далеко не скромному мнению, в нём их на пальцах обеих рук не хватит, чтобы пересчитать. в мыслях оглушающе громко фонит — нет в тебе ни изящества, ни красоты, ни плавных движений. никакой уникальности. ты просто подделка, заменитель и суррогат человека. актёр погорелого театра с маской влитой. как и все дети, выросшие без отца, минхо страдал от недостатка внимания, тянулся к матери неустанно и безрезультатно пытался заслужить хотя бы какой-нибудь, но похвалы. так в его жизни появилась сцена — любовь с первого взмаха руки, тогда ещё крошечной и по-мальчишески слабой. танцевать у него получалось отменно, приковывать чужие восхищённые взгляды и бурность оваций. на сцене минхо отдавал всего себя, посвящая ей всё свободное время. это для него всегда была самая искренняя и самая чистая любовь. и по всей видимости, вообще единственная на которую он только способен. сцена, неоновый макияж, чтобы было видно издалека, танцевальный станок, изнеможение до позднего у́тра — в какой-то момент эта связка заменяет, кажется, всё. а мать так ни разу и не приходит ни на одно выступление, зато… джисон прибегает спустя двадцать минут. стоит на пороге в молчаньи взъерошенный и это новое качество тишины оглушает. — и-извини, — мнётся в сожалениях и губы виновато сжимает, — кошка, она..она на дерево забралась! и жалобно звала, я-я не мог просто так её там оставить, прости. минхо про себя отмечает — видок у него жалкий, язык заплетается, а голос срывается на пару тонов выше. старший на это всё лишь раздражается, но не скрывает, джисон весьма милый, когда вот так вот оправдывается. — ничего нелепее придумать не вышло, да? джисон неуклюжим движением потирает застывшую шею и взглядом в пол упирается — вообще-то ему немного стыдно, а кошку и вправду было жалко, он её правда спасал. но кто он такой, чтобы минхо ему вдруг поверил. — я тебя не обманываю! но если не хочешь — не верь, дело твоё, — огрызается. минхо быстро кивает, рукой призывая войти. мажет по нему последним неразборчивым взглядом и терпеливо ждёт, когда весь из себя неуклюжий джисон переоденется в раздевалке, чтобы ослепительным солнцем ворваться обратно в тренировочный зал. — ну давай, покажи мне на что ты способен, джисон, — его имя он произносит особенно чётко. // и джисон показывает. рваными ночами стонет безустанно, впало, срываясь на крики. каждый раз всё происходит настолько громко, что вероятно соседи все разом съехали, отказываясь мириться с хроническим шумом. минхо и в постеле, и в жизни — жесток. он вбивает джисона в допотопный матрас не жалея, совсем не заботясь о том, что другой ощущает. в губы почти не целует, много дразнится, проводит влажным языком от часто вздымающейся груди прямо к лобку, но дальше не двигается. джисон показывает себя всего, не боясь и почти не стесняясь, выгибается, как последняя портовая шваль, глаза в удовольствии всё чаще закатывает и под конец вообще себя человеком не ощущает — так, обычной материей, беспричинно летающей по периметру чахлой от спёртого воздуха комнаты. джисон ластится почти постоянно, показывает преданность щенячью свою и руки к минхо в надежде протягивает, как к последнему живому существу в страхе оказаться покинутым, преданным, оставшимся навечно одиноким в затерянных джунглях бесконечной весны. отзывчивое, гибкое — он всё же тоже танцует — джисоново тело откликается именно так, как нужно минхо. он каждый раз за этим приходит, боясь, что в следующий раз уйти захочется меньше. между ними множество пройденных этапов, без притирки и всей этой лабуды через которые проходят все пары. с минхо легко помолчать во время обеда, с минхо легко чуть касаться руками при просмотре очередного ужастика, с минхо легко переписываться бессонными ночами, с минхо легко встречаться в переполненном баре, зажимаясь как малолетки в углу. целоваться по пьяне, заниматься сексом до потери сознания и в целом с ним находиться рядом легко. тяжелее — прощаться и реагировать на тотальный игнор. джисон иной раз задаётся вопросом — он со всеми такой? но вопрос остаётся проглоченным, сдавленным хрипом отзываясь в груди. ответ на него приходит спустя какое-то время, когда между ними — секс стабильно по три раза в неделю, два из которых в день тренировки и ещё один, если минхо захочет. джисон чувствует себя трупом, когда минхо на очередной душной вписке прижимает к стене какую-то девушку, целует её в шею, кусая при этом до жуткой боли колюче. до вздувшихся жилок и глухих перепонок. джисон по себе знает — минхо кусал его также двумя ночами до этого. в груди становится пусто, хан застревает в моменте, не имея сил устоять на трясущихся ногах и осознание приходит в одночасье — минхо действительно со всеми такой. и ему не стоило глупо таить надежду в переполненном чувствами сердце, строить воздушные замки, что он какой-то особенный, не такой. что он не очередной one night stand (or more?) и минхо к нему по-исключительному. джисон думает, что на фоне других вообще потеряется и в скором времени минхо перестанет совсем отвечать на звонки, сообщения. от этого осознания жарко становится, будто температура в комнате увеличивается не на пару градусов, а сразу на сто. джисону действительно страшно, потому что все попытки убежать будут тщетны и закончаться здесь. все попытки забыть, вычеркнуть, удалить, избежать обречены на провал даже не зародившись ещё в голове. и на следующей встрече джисон будет громко рыдать минхо в ключицы, хвататься в отчаянии за хрупкие плечи, просить отпустить. спрашивать как откупиться ему от его бессердечности? от его тупой красоты. больше не внешней — теперь уже внутренней, полноценной, такой ужасно больной. минхо одарит его безукоризненным взглядом с глупым, ненужным ни ему, ни самому джисону сожалением и в тихую звёздную ночь отпустит: «люби меня. люби только меня». и так начнётся конец. // в пустой квартире джисону думается, что в скором времени от чувств придётся избавляться хирургическим способом, потому что другого варианта он пока не нашёл. честно пытался забыть, честно пытался хотя бы чуть-чуть отдалиться, но выходит хреново, хотя прошёл уже год. да и что является время для влюблённого? у влюблённых другие часы, которые невозможно понять. лишь можно прочувствовать. джисон уверен — ничего не пройдёт и раны ничем и никогда уже не перекрыть. они загноились настолько, что заражение перешло на другие органы, отравляя хозяину жизнь. но джисон привык с этими ранами жить и винить минхо за них перестал. просто свыкся. так и живёт. чанбин позвонил в пятницу вечером, в местном баре выступление какой-то нашумевшей инструментальной группы и он уверен — джисону точно понравится, только бы тот пришёл. но он лишь по-светски отказывается, спихивая всё на дикую усталость из-за учёбы и постоянный, систематический недосып. — чё с тобой происходит? ты в последнее время весь такой хмурый, аж тошно, — чанбин говорит всегда прямо, не думая, что может как-то задеть. хёнджин и феликс в этом деле поделикатнее будут. обычно высказывают всё ненавязчиво, заботясь о джисоновых душевных шрамах, словами трепетно и аккуратно проводя по ним, будто способны залечить. джисон терпеливо молчит, выжидает. — это всё из-за минхо, — утверждение, далеко не вопрос, — ты только скажи, я из него эту дурь выбью, мне раз плюнуть, ты же знаешь, — джисон чувствует, как тот самодовольно ухмыляется. — ради бога! да нет же, хён, всё правда в порядке, — он слышит как хёнджин на нём пьяно виснет, что-то томно при этом шепча, — забей, правда, иди отдыхай, я не приеду. чанбин сдаётся, раздражённо и показательно шумно выдыхает весь скопившийся воздух. — ладно, малой, пообещай, что ты со всем справишься и пошли ты на хуй этого уёбка. он всё равно тебе не подходит, сам же всё это знаешь. — спасибо. но чанбин уже не услышит, нетерпеливо сбрасывая звонок, потому что хёнджину совсем уже невтерпёж. // после разговора с чанбином прошло чуть больше пару часов, джисон расслабленно сидел на диване в гостиной и лучезарно улыбался в экран очередной подборке в ютубе, когда... он позвонил поздним вечером. его имя, высветившееся на дисплее мобильника, ярко прошлось по сетчатке джисоновых глаз. и его взгляд застыл. после четвёртой попытки, джисон всё же решается поднять телефон, непослушными руками поднося его к уху и звук слишком громких басов проносится явным отсветом по ушным перепонкам. минхо учащённо дышит в трубку, но джисону и этого хватит, чтобы разбиться. он не звонил почти месяц. если быть точным — три недели и два чёртовых дня. ни то чтобы младший считал, конечно. джисон продолжает молчать, минхо делает также, видимо, совсем не осознавая, что он уже давно принял входящий звонок. наконец мелодичный шум прорезается. — джисон? блять. он прикрывает глаза, никогда бы не подумал, что чужой голос способен настолько сильно управлять реакцией его организма. джисон постыдно дрожит. — ты тут? ма-а-а-лыш, — минхо очевидно до дикости пьян. — что тебе нужно? ли заливисто смеётся, срываясь в конце на мат — кажется, он пролил свой напиток. — ах, какие мы грубые! я просто твой голос захотел услышать. и вообще! разве мне нужна причина, чтобы просто т е б е позвонить? он издевается, джисон чувствует это в каждом произнесённым им слове. минхо немного заикается и в целом прилагает много усилий, чтобы построить хотя бы какое-то внятное предложение. джисон это чувствует также сильно, как чувствует то, что минхо играется, только он сейчас вовсе не в настроении, чтобы принять этот бой. — у тебя всегда есть причины, чтобы мне позвонить. заканчивай с этим. он злится, его появившаяся в момент ненависть скользит по лицу и искажается скорченной физиономией, прожилки на шее и руках витиевато отплясывают какой-то узор. минхо шугается такого ответа, он вообще-то позвонил, потому что ему есть, что сказать. и причина на это веская. — я люблю тебя, — бросает холодным, пронзающим ветром. далеко не весенним. — перестань. парень на другом конце провода громко и недовольно мычит. джисон уверен — его такой ответ не устроил, он хочет большего. до жути желает. — минхо, прошу. перестань это делать. — делать что? — задаёт вопрос всё ещё явно запинаясь с видимой озадаченностью и по-детски невинным удивлением. будто бы и вправду не понимает, что джисон имеет ввиду. — делать э т о. минхо срывается на полноценный крик. он сначала громко и злобно вздыхает, бесы в его миндалевом взгляде начинают свой последний спектакль. а затем говорит. — я тебя не понимаю, джисон, правда! это ведь всё, что ты хочешь. в этой грёбаной жизни, всё что, ты хочешь — это чтобы я. любил. тебя! а эту фразу он произносит до омерзения точно, не делая ни остановок, ни запинок, ни многоточий. чеканит по джисонову разбитому сердцу. ему становится нестерпимо больно, голос минхо разрезает воздух и оглушающе давит на перепонки. джисон задыхается. но он и вправду прав. — ты ошибаешься. минхо не верит. — приезжай или...или я пересплю с другим! — в конце предложения явно скользит обида, минхо пробует манипуляцию, ловко используя её на языке. хлёстко смакуя, потому что уверен — сработает. — делай, что хочешь. джисон больше не слышит громкой, ударяющей музыки, видимо, минхо вышёл во двор. зато слышит чужой, противный, пропитанный алкоголем и явным желанием голос. и моментально становится злым. но продолжает молчать. потому что сказать ему нечего. все мысли, слова, чувства, эмоции — всё это смешалось в беспросветную хмарь и застряло где-то в районе желудка, мешая дышать. — приезжай, пожалуйста, — голос минхо почему-то становится нежным и тихим, он почти переходит на шёпот. и на самом деле минхо не нужно было повторять это дважды. // наспех зашнурованные кеды, толстовка на два размера больше, входная скрипучая дверь, ключи, норовящие выпрыгнуть из джисоновых трясущихся рук. он едет до клуба слишком долго, в полузабвенном состоянии плывёт по неоновому городу, совсем не отдавая себе отчёт зачем, а главное — почему. привычка следовать к минхо выработалась до автоматизма, следовать любым его прихотям, отвечать на каждую просьбу, любить неустанно, безвозмездно, не требуя ничего взамен. он ему ведь правда ничего не обещал, ни отношений, ни стабильности даже крошечной, ни уж точно каких-либо ответных чувств. джисон всегда сам знал на что когда-то подписывался, но почему-то сейчас от этого совсем не легче. он ощущает, как его злость, как переполненная, остервенелая агрессия заливает всё тело по новой. он не понимает на что или кого конкретно злиться, то ли на минхо, то ли на себя, то ли на тряклятую судьбу, что год назад посмела переплести их дороги в одну. в ушах у него — тягучий вой раненого зверя, громкая панихида, страшная-страшная, горькая-горькая и очень весомая обида. минхо кидается к нему на шею почти сразу же, когда силуэт его знакомым очертанием показывается на виду. джисону хочется закричать — громко, неистово громко, хочется броситься на него с кулаками — прямиком в точёную грудь. хочется напиться прямо здесь и сейчас, бросить всё, зайти в клуб и напиться до полусмерти. чтобы тащили его тело потом ещё очень долго. джисону хочется многого, в действительности он просто стоит и усталым взглядом смотрит на минхо. старший льнёт отчаянно с объятиями, проводит от бедра к по-девичьи тонкой талии и в истошной улыбке целует его. джисон пропадает, на несколько мгновений теряет контроль, а потом грубо и резко отталкивает, настолько быстро, насколько может действовать в порыве нахлынувших чувств. ему неприятно, минхо точно с кем-то уже целовался. он чувствует вкус ванильного блеска оставшийся на губах. минхо терпеть не может ваниль. — с кем ты был? получается слишком забористо и ядовито. минхо долго смотрит, вина в его взгляде проскальзывает ослепительным пламенем на пару секунд. а затем угасает. — я люблю тебя. и всё летит к чёрту. — любишь? — ехидный смешок — ты не умеешь любить. и в этом они сейчас уверены оба больше, чем вообще в чём-либо другом. — я люблю тебя. как в бреду. — джисон, я люблю тебя, — он начинает кричать и люди, стоящие рядом озадаченно поворачиваются, одаряя их затуманенным взором. минхо больше не сдерживается — подходит ближе и снова бросается в тёплые руки. так, как бросается сын, прошедший войну, в руки к матери. так, как бросается в руки любой, кто знает, что эта встреча точно последняя и этот шанс без сомнения крайний, единственный, что владелец этих рук может ему предложить. слёзы по щекам настойчиво падают вниз, разбиваясь о горький асфальт, задевая кожу джисона, оставляя там новые шрамы. которые не залечить, не залатать и не скрыть. — джисон, я запутался, — он крепко сжимает его за запястья, боясь, что младший может вдруг отпустить, убежать, наконец разочаровавшись в нём окончательно, убедившись насколько же минхо гнилой человек. он очень боится, что когда-то джисон сможет увидеть его настоящую сущность, взглянет глазами минхо на него самого и отвернётся в гадком, омерзительном жесте, всем своим видом показывая, какой же минхо весь из себя безобразный урод. подлец каких поискать. минхо не знает, что для джисона он — Бог. уникальный, такой, которого невозможно подделать. идеальный до кончиков пальцев, такой, к которому обращаться можно только на «Вы» от страха, что другого он не достоин от слова «совсем». минхо для него является всем — оружием, бьющим на поражение, бедой в её чистом значении, последним пристанищем, мыслью последней проносящейся жутким тайфуном в его голове. — я больше не знаю, что чувствую, — запинается больше не хмельно, теперь уже от истерики, захлестнувшей его целиком, минхо часто хлюпает носом, неистово ловит ртом воздух и цепляется, цепляется за джисона, не давая ни на шаг отойти. — и чувствую ли я что-то вообще. умею ли я? видеть минхо таким — мучение похлеще любого другого, что он ощущал. оно не сравнится с безответной любовью, разбитым сердцем, ночами без сна и дней в лихорадке. минхо чувствительный, его тонкая душа человека-искусство искусно трещит по швам и джисон прижимает его с каждой секундой сильнее, сжимает до рези в груди и целует-целует-целует. покрывает каждый видимый сантиметр, боясь упустить хоть один. успокаивающе гладит по рукам, по талии, бёдрам. притягивает ближе и слова вымолвить просто не может. яркая вывеска с названием клуба слепит глаза, фонарь жёлтым цветением освещает прокуренный воздух. луна не смотрит прямо в глаза — упирается в шею и тихо сопит, почти успокаиваясь. джисон уверен — у минхо в груди не отыскать сердца, там выгоревшее минное поле и белая-белая огромная глыба льда. только вот от этого джисону уже, видимо, совсем никуда не деться. он принимает любовь свою, как верную данность и это режет больнее, чем остриё самого наточенного в мире ножа. луна глядит джисону прямо в глаза, все струны души рвутся синхронно и внутри солнце затухает, кажется, теперь навсегда. луна подаёт неясный голос. — твои губы. джисон непонимающе смотрит. — что? — они дрожат, — минхо улыбается, совсем слабо и трепетно. — просто поцелуй меня. звучит жалобно, жалко, желанно. будто мольба утопающего. шаткость его состояния ощущается в воздухе слишком явственно, джисон весь трясётся. то ли от холода, то ли в припадке. он больше не хочет скрывать свои чувства, отталкивать их с хищной силой, вдруг больше не хочется и все мысли отходят на второй план, сгущаясь в дремучий, пропитанный слабостью дым, когда его губы так охотно, так страстно впиваются в губы джисона. он даже чувствует нежность? и бархатистость, и ласка в движениях минхо заставляют джисона трястись в заветном желании. трепет рук его, терпкий стон его, отливающийся стоном в часто вздымающейся джисоновой груди. и он бы точно соврал, если бы сказал, что ему это всё не нравится. наверное, он мог бы остаться в этой позиции вечность. но минхо не сможет её ему подарить.