Жить в твоей голове

Известие о смерти Олега Волкова, прозвеневшее привычно отстранённым голосом Марго неотличимо от прочих напоминаний, обрывается жуткой, пронизывающей тишиной. Что-то вдруг выпадает из рук и разбивается на осколки; в глазах очень сильно двоится, и всё пространство лишается света, как если бы во вселенной погасло солнце. Тень за спиной расправляет широкие крылья. Серёжа цепляется пальцами за пустоту, выговаривая помертвевшими губами лишь рваное: — Что… Нет, по… — откашлявшись, точно бы задыхаясь от крика. Сердце вот-вот остановится… если она подтвердит. — Марго, повтори. (обмани меня) — На ваше имя пришло извещение… — Дальше! — невидяще вглядываясь вперёд. Нет, нет, всё это сон, это бред, это… случается иногда, но он скоро проснётся, ведь так? Безропотно подчиняясь, Марго переходит непосредственно к тексту письма. (просто скажи, что он жив) Кажется, на его руках кровь — и откуда только она взялась? — и на миг она кажется жидким огнём, тень наползает ещё сильнее, а голос в сознании, что ничего никогда не вернётся, слышится громче. Только чудовищнее всего — пустота, словно яд, проникающая к сердцу по венам. — Олег Волков признан погибшим… — Нет, нет, замолчи, ты… ты слышишь… не лги мне! Серёжа вихрем проносится через комнату. Его очень сильно трясёт — он то потерянно смотрит вокруг, как будто не узнавая ни вещей, ни Марго, ни себя самого, то пытается уничтожить всё, что только видит перед собой. Это не может оказаться реальностью. Должно быть объяснение… что угодно… Его шаги слышатся в каждом сколько-то различимом звуке. Его голос, всегда, что бы ни происходило, обещающий защиту и беспредельную верность, принимается Серёжей за аксиому, константу, за что-то, что просто не может исчезнуть, за то едва не единственное, что он всегда имел, даже когда больше не было ничего. Он сейчас где-то там, далеко, но он жив, он не может… вот так… Только проходит ещё несколько дней, и очнуться от сна не выходит. Серёжа приходит в себя. Его взгляд расфокусирован, а непроизвольную дрожь не удаётся сколько-нибудь контролировать, он пытается сжаться от холода и абсолютно рассеян, но через несколько суток становится легче дышать, и он как-то по-своему примиряется с мыслью, что… Он хочет отправить запрос, чтобы там подтвердили ещё раз… если только это ошибка, случайность… Он почти механически просматривает пользователей «Вместе»: всё верно, Олег ещё там, среди них, только созданный для него профиль заброшен: Олег разве что разобрался с принципом пользования, когда приехал… в последний раз, а в остальном это была лишь пустая страница и его имя на ней. И теперь кроме имени — ничего. Эта самая пожирающая, необратимая, звенящая пустота. Серёжа пытается выйти на связь, но — ожидаемо — ничего не выходит. Монотонный, холодный голос виртуального помощника, так легко сообщивший о смерти Олега, становится ему ненавистен, и он задумывает как-нибудь изменить его, сделать более… человечным. Когда, кажется, всё возвращается на круги своя, его выламывает в постели, теперь напоминающей склеп, и он просыпается в ужасе и в слезах, он до хрипоты зовёт близкого человека, который никогда не вернётся, он выбегает из квартиры, из дома, только набросив халат, и почти цепенеет от холода где-то на улице. (если ты мёртв, то… вернись ко мне призраком, тенью, только дай снова увидеть тебя) И однажды Олег возвращается. Он приходит живой — это всё, что имеет значение. Он больше обычного сдержан и строг, и Серёжа со всей ясностью понимает, что то, что он видел там, что совершал и чему становился свидетелем, не могло его не изменить. Он носит чёрное, немногословен, не переносит шумных компаний и столпотворений, он кажется очень замкнутым и почти чужим, но его бархатистый, чуть хрипловатый голос всегда теплеет, когда он обращается с чем-то к Серёже, и его иной раз украдкой брошенный взгляд говорит больше многих несказанных фраз. В день, когда Серёжа видит его впервые после, как выясняется, ложной вести о гибели, он едва не падает на колени, теряет всякую мысль, которую хочет облечь в слова, и в конце концов только тянется ближе, находя собственное спасение в его руках. — Ты… ты здесь… — Я с тобой, Серёж, всё хорошо, слышишь меня? Это письмо — просто какая-то ошибка, это бывает. — Ты теперь никуда не уйдёшь? — Серёжа цепляется за его плечи и обещает себе, что он сам больше ни за что не отпустит. (я просто не вынесу, если ещё раз…) — Если ты хочешь заработать на жизнь, это теперь не проблема, если ты хочешь работать по своему профилю, ты вовсе не должен никуда уезжать, потому что я… Да, я… мне нужен телохранитель. Кто-то, кто сможет меня защитить, — ты же знаешь, благодаря «Вместе» я сумел добиться известности. — Я должен защитить тебя от тебя самого, верно? — Олег усмехается, проводя ладонью вдоль словно бы истончившегося лица. Они вдвоём здесь, на диване, они оба немного оправились от невыразимой радости и ошеломления, и теперь Олег с видимым сожалением пропускает сквозь пальцы Серёжины неровно остриженные волосы, когда-то спускавшиеся ниже плеч прекрасной огненной медью. — Что с тобой произошло? Почему вдруг ты живёшь в своём офисе, похудел до того, что практически светишься, что с волосами, в конце концов? Серёжа перехватывает его руку, словно боясь увериться в её иллюзорности. Серёжа прикусывает губу и отводит глаза, с грустью бросая короткое: — Ты же знаешь. (ты умер, Олег, ты исчез, никогда не вернувшись, — разве этого недостаточно?) (только одно это… могло бы лишить рассудка) — Прости, — Олег резко, порывисто обнимает, и Серёжа наконец свободно выдыхает в этом объятии, которого ещё вчера не смел и желать вот так… по-настоящему. — Прости меня, я… я не должен был оставлять тебя без малого насовсем, навсегда. Я вряд ли могу в полной мере представить, что ты чувствовал, прочитав эту чёртову похоронку. Я могу только сказать, что и сам беспокоился, когда по возвращении не нашёл в нашей квартире ни тебя, ни твоих вещей. — Я не мог больше там оставаться, — Серёжин голос, срываясь на шёпот, звенит ещё не утихнувшей болью. — И пока не смогу, прости. Я узнал это там, и… здесь, ты видишь, работа, я здесь всё обустроил, здесь… легче на что-нибудь переключиться. — Значит, мы с тобой будем здесь, — просто соглашается Олег, касаясь губами макушки, виска, щеки. — И, конечно, я буду тебя защищать, Серёж, от тебя, от врагов, конкурентов, кого угодно. Я обещаю. Серёжа потом засыпает, устроившись на его груди, и наконец видит во сне что-то светлое: золото пламени озаряет весь город и разгоняет страх, темноту, холод, опасности, несправедливость. Из какого-то распахнутого настежь окна негромко доносится голос Земфиры. Люди могут смеяться и танцевать, они все совершенно спокойны и счастливы. На утреннем небе летают белые птицы. — …в это было так просто поверить, ведь так? Твой друг вернулся к тебе невредимым, а то письмо, о котором ты более не вспоминал, оказалось лишь фикцией или случайностью. Так легко было думать, что твой Олег способен убивать этих погрязших в деньгах и вседозволенности мразей ради твоих идей, так пленительно было чувствовать его рядом, как в те времена, когда он ещё не шагнул в свободную взрослую жизнь, чтобы не раздумывая бросить тебя одного. С тобой рядом был только я. — Замолчи! Ты… уйди, убирайся, я больше не… — Ты больше не скроешься от меня. Ты помнишь, как падал передо мной на колени, умоляя всё прекратить? Как ясно, как день, понимал, что такие, как Гречкин, купивший свою невиновность, должны быть наказаны, устранены, но как тебе не хватало ни силы, ни честности перед собой, чтобы согласиться с моими единственно верными методами? Как ты, не сдержавшись, ударил меня ещё в образе твоего обожаемого Олега, когда я высказал тебе, что ты просто тряпка, что ты двуличен, слаб, что ничтожен, в лицо? Но по факту ты преклонял колени один, ты бил самого себя, а ещё всё это время ты обнимал пустоту, и, пожалуй, это было вполне справедливым возмездием за твоё слабоволие. — Я смогу уничтожить тебя… — Ты ни на что не способен. Омерзительно светлые стены заковывают в клочке пространства, не позволяя вдохнуть. Чёрные когти чёрного существа, очень знакомого с раннего детства, легко вспарывают кожу, вонзаясь внутрь. Птица всегда жил в его голове. С появлением Олега он лишь затаился, а затем с лёгкостью заменил его — пусть воскресив, но убив, когда Гром прямо сказал о смерти Олега Волкова в Сирии. Птица играл с сознанием Серёжи, как только мог, — вот почему очень скоро он совершенно забыл о том письме, полагая, что однажды Олег просто вернулся к нему. И пускай Птица с особенной тщательностью воссоздал образ Олега, чтобы с его помощью манипулировать, пусть Птица наделил его теми жёсткостью и непримиримостью, которые не были ему свойственны, пусть Птица стал Чумным Доктором и убил стольких людей, Серёжа почти был ему благодарен. Всё это время Олег жил в его голове вместе с ним, вместо него, пока Птица скрывался за этой маской. Серёжа ненавидел Птицу до подступающего безумия, потому что в конце концов тот убил Олега, заняв его место. Потому что это всё было обманом, игрой с его единственной сильной привязанностью, потому что на самом деле его родной человек был мёртв, а он сам был чудовищем — и он сам совершил то, что никогда не смог бы принять. Серёже снится чернильное полотно пустоты, концентрация тьмы, и на ней — гигантские чёрные крылья, закрывающие собой всё, что может быть светлого. Раскалённая огненная стена наполняет город убийствами, холодом, страхом. Если он просыпается, то меняется только видимое пространство, но Птица по-прежнему рядом, и его действия по-прежнему не могут быть прощены или исправлены. Образ Олега появляется лишь спустя несколько… месяцев? или недель — Серёжа давно не считал одинаковых дней, не наполненных ничем, кроме регулярных изматывающих бесед с его доктором, вводимых в организм препаратов, погружающих в некое оцепенение, и в той же степени изводящего его Птицы. Серёжа не сразу видит Олега перед собой — а затем порывается броситься к нему, только падает, и Олег — его образ — молниеносно подхватывает его, освобождая связанные руки и прижимая к себе. Серёжа теряет способность анализировать и подвергать реальность сомнениям. Птица не удержал бы его от удара, но в то же время он оставался способен исказить его восприятие происходящего или перехватить контроль над его действиями, хоть и на долю секунды. Серёжа, как раньше, ощущает Олега реальным, земным, из плоти и крови, но он знает, что смотрит не на него — в никуда, что касается ничего, что рождённый Птицей из сотен воспоминаний фантом — это и всё, что явилось ему. Олег что-то ему говорит — он не слышит, не знает, не чувствует, он разрывается между тем, чтобы снова поверить и обмануться или сразу же всё оборвать. Олег помогает ему подняться и ведёт его за собой — он, кажется, слишком ослаблен, чтобы куда-то идти, но ему всё же хватает сил; теперь его руки свободны, и он робко цепляется за чужую — родную — ладонь, а затем его сжимают до боли в груди и сбивчивым шёпотом обещают, что с ними всё будет хорошо. Серёжа проваливается в эту слепую веру ещё раз — и с головой; он льнёт к Олегу ещё только мгновение, а затем они стремительно покидают палату, не оставляя следов. Олег одним точным ударом исключает из игры первого человека, вставшего у них на пути, и Серёжа знает, что так же легко он расправится и с остальными, что они будут свободны — Олег как-нибудь провернёт это, даже если сейчас это видится невыполнимым. Второй удар-блок-ещё один-и контрольный аналогичным образом устраняют второго, и они достигают первого поворота. А потом всё, как в первый раз, распадается и исчезает. В одно мгновение черты родного лица искажаются, и сквозь них проступает хищный огненный взгляд. Доктор смотрит на всё это с интересом, граничащим с маниакальностью, но, конечно же, видит лишь одного пациента, того самого Разумовского, который каким-то образом вернул себе полную свободу действий и, выбежав из палаты, пытался покинуть пределы больницы, слепо надеясь, что сумеет спрятаться или исчезнуть. — Ещё немного, и мы могли вырваться, или где-нибудь скрыться, или, может быть, получить доступ к какой-либо связи… Серёжа больше не слышит его — только болезненно жмурится и глотает холодный воздух. Руки разбиты в кровь, а рубашка разорвана — образ любимого человека вновь обращается ускользающей тенью. После попытки побега и сопротивления контроль над ним Рубинштейна становится практически беспрерывным, и, кажется, его связывают ещё сильнее, но в остальном всё остаётся по-старому. Птица чуть затихает, но шелестящий шёпот, возвещающий о его слабости и царящем вокруг беззаконии, не прекращает касаться сознания. Может быть, он и сам помог Птице себя обмануть, больше всего желая снова увидеть его, даже если это и оказалось бы только сном. Может быть, эта галлюцинация, пусть ненормальная, нездоровая, оставалась для него якорем и защитой, и поэтому он сам изначально стремился к ней. Олег жил в его голове — в его сердце — без малого целую жизнь, и когда они с ним расставались, не требовалось никакого Птицы, чтобы Серёжа хранил его образ, воссозданный по крупицам, истинный до единой детали. (я просто хотел, чтобы ты оставался со мной) Когда Птица-Олег появляется в третий, четвёртый раз — больше не страшно поверить, ведь это, он знает, не может быть он настоящий, но трудно вдохнуть, потому что на то, что Олег реален, с каждой последующей встречей не остаётся надежды, и очень легко — прижиматься к его рукам, просто стирая размытую грань между явью и бредом. Однажды Птица пытается провернуть побег снова, только теперь за границей реального сделать хоть пару шагов, а когда-то Олег только перебирает потускневшие пряди и едва ощутимо обнимает за плечи. Серёжа забывается в этом сне, не отпуская (выдуманной) руки. Не отпуская его. Где-то вдали поднимается солнце — ведь ничего никогда не меняется, если один человек вот так просто перестаёт существовать, и пусть для другого это значит — шаг к самому краю? Где-то песок, и огонь, и рваные клочья чёрного дыма сливаются воедино, и хотя бы дышать удаётся с трудом, и до завершения спецоперации остаётся всего ничего. Потом ему снится Серёжин надрывный не утихающий смех, и его слёзы в глазах, и его едва не паническое «тебя там убьют», и «ты никогда не вернёшься», и «я же здесь без тебя…», остановленное на середине. Ему слышится собственное «не забывай меня, если тебе так легче», и Серёжино очевидное «ты же знаешь, что…», и своё торопливое «знаю, Серёж». Он и теперь отвечает, по-настоящему просит, чтобы Серёжа постарался остаться в полном рассудке и здравии к его возвращению, и, брошенная полушутливо, эта просьба становится первостепенной, когда их разделяет огромное расстояние — когда его собственная жизнь не так давно могла очень легко оборваться. Он очень отчётливо, будто по-настоящему видит, как тот держится лишь за образ в своей голове и, не имея возможности быть рядом, только сильнее тонет в воспоминаниях, бесконечных по кругу мыслях, подчас теряя всякую связь с действительностью. Это всё вызывает тревогу, но исчезает с остатками сна. Он знает, что скоро приедет на пару недель — и тогда убедится сам. (Серёжа перестаёт помнить, чувствовать, осознавать себя дольше минуты-другой. Кто-то другой подменяет его — или, может, он вовсе никто, он не знает, не может очнуться, вернуться) (голос зовёт его; тёплые руки смыкаются за спиной)