Утешение

Два ластящихся тела кружили перед ним — неидеальные (других не было), облапанные сотнями других таких, как он. Не тела — мясо. Выше смотреть не хотелось. Зачем? Все равно там пустой, холодный взгляд, выдавливающий из себя игривость, похоть. В этих глазах одна ложь, от которой хотелось блевать, поэтому тело стало единственным, на что он мог еще смотреть. Смотреть — и больше ничего. Они трогали его — он их не трогал. Не хотелось. Стряхивал пепел с сигареты и просто смотрел. — Неразговорчивый какой, — произнесла одна полушепотом, видимо, теряя надежду на чаевые. Вторая кивнула, но решила действовать: села на колени, сама положила его ладонь на свою грудь, сжала, томно вздыхая. Кенни прищурил взгляд. — С чего начнем, красавчик? — прошептала она ему на ухо, лизнув мочку. — Встань и танцуй, — кинул он, будто отталкивая. Девушка заглушила недовольный вздох и послушалась, подняла ткань прозрачного платья, оголяя бедро, покрутила им. Кенни затянулся, выпуская дым в их сторону, словно пытаясь закрыть неприятный вид. Эти тела теперь казались омерзительными, грубыми кусками мяса, гниющими в Подземелье. Он знал, что это их работа, что они делают это несколько раз за день, что ими пользуются отбросы. Но почему же он здесь, если думает так? Почему платил, сидел, смотрел? Он знал, почему. Знал, но хотел переубедиться. Забыть? Ни в коем случае. Скорее, убедиться, что это теперь так. Табачный дым разъедал горло, но помогал скрыть картину наяву, окутывая в собственные воспоминания. Девушки скидывали одежду, показывая себя, мол, сейчас это твое, пользуйся. Но как же ему было противно… Противно от них, от себя, от своих поступков после всего. Кенни потушил окурок, подвинулся к ним и протянул черствую ладонь к мягкой коже… Ужасно. Тут же отдернул себя и вернулся в прежнее положение. Нет, не может: рука помнила другие касания, другую кожу, другое тело — и возвращалась к ним. К нему. Он всегда возвращался к нему, потому что знал, что его ждали. Немыслимая роскошь — стать другом короля. И Кенни утопал в этой роскоши, докуривая последнюю сигарету, пока шел в поместье, сплевывая под ноги. Луна светила ярко. Ни одного облака. На самом деле это была уже привычка: после очередного дела возвращаться к королю, отчитываться о действиях и порой сидеть целую ночь, просто разговаривая. Роскошь, ведь душа была спокойна. Его никогда не осуждали, и в этом он видел некое утешение. Кенни знал, что все спят и его никто не увидит. Он поднимался по широкой лестнице наверх, в заветную комнату. Дверь открылась с тихим скрипом. Наверное, это единственное, что говорило о его присутствии. — Доброй ночи, — кинул он, заходя в просторные покои. Ури резко обернулся, стоя в тени, будто не ожидая привычного визита. — Уже так поздно. Я не думал, что ты придешь, прости, — произнес он, а голос слегка дрожал. Кенни упал в кресло у кровати. Тень скрывала маленькое лицо Рейсса, но даже так была заметна потеря и подавленность во взгляде синих глаз. — Да не извиняйся. Я же сам пришел без предупреждения… Не вовремя, да? — Кенни наклонил голову в бок, поджимая губы. Ури слабо улыбнулся, проведя ладонью по щеке. — Ничего. Рассказывай. — Нет, я могу уйти, если правда не вовремя… — Пожалуйста, останься, — сказал Ури, поворачиваясь боком. Кенни напрягся. Что-то щелкнуло в нем, когда ожидаемая атмосфера вечера переменилась и когда Ури облокотился о подоконник, складывая руки на груди и сжимая локти. — Ну, все обычно: визжали, как свиньи, рыдали, даже обосрались от страха, наверное. — Кенни хмыкнул. — Видел бы ты их рожи, когда я перерезал глотку одному. Неописуемое зрелище. Ури усмехнулся. Наконец-то взгляд перестал дрожать, хотя речь Кенни должна была производить противоположный эффект. Впрочем, он давно заметил, что Ури вполне спокойно реагировал на все, даже холодно. Не боялся ж ведь… — О пощаде еще начали молить, прикинь? — Надеются до последнего, что все будет иначе, — сказал Ури. — Идиоты безмозглые, — усмехнулся Кенни. — Зато еще на одних уебков в мире меньше. Ну разве не благое дело? — Как знать. — Ури никогда не осуждал. Просто комментировал, чтобы Кенни не думал, что его не слушают. Кенни это ценил. Наверное, поэтому рассказывал все. — Все относительно, Кенни. — Но это объективно. — Для нас — да, но для их близких наоборот, утрата, горе… — Да таким свиньям, блядь, только харчок на могилу, пару слезинок и чао. Че вообще переживать? — Кенни облокотился о мягкую обивку, поправляя шляпу. — Сам приду и харкну. Ури рассмеялся, отводя взгляд в окно. Кенни засмотрелся и тоже усмехнулся. — Это будет лишним, — произнес Ури. — Как знаешь. — Кенни пожал плечами. — На завтра есть что-нибудь? — Нет, — сказал Ури. — Можешь отдохнуть. Ты заслужил. Кенни прищурился. Отдых? Очень интересно, но его это мало интересовало. Сама работа, если признаться, была сродни отдыху: ничто так не расслабляло, как убийства. — Скучно, — произнес он, фыркнув. — Кстати, а короли когда-нибудь отдыхают? А то ты вечно в делах. — Иногда. — Устрой себе отдых. Ури непонимающе посмотрел на него, ожидая пояснения. И что было непонятно? Само слово «отдых»? Да кому ж оно непонятно? Да и вряд ли Ури не мог позволить себе день безделья, чтобы ни о чем не заботиться, расслабиться, думать о себе… — Мне никогда не будет покоя, — в его голосе появилась тревога. Он поджал губы, взгляд забегал и опустился. Кенни смотрел на него, не понимая, почему все ощущалось сейчас иначе. Какая-то недоговоренность, слабость, печаль, которых он раньше не видел. Что-то было не так. С Ури что-то происходило. — Ури, — позвал более строго Кенни. Ури искоса посмотрел на него, — что такое? Твердое осознание того, что он не уйдет, пока не узнает ответ, въелось в разум. Он обязательно узнает. Он не сможет отпустить этот вечер, если не узнает. — Почему ты спрашиваешь? — нерешительно произнес Ури, теперь смотря в окно. Да черт с ним, отводит взгляд нарочно. — Потому что, блядь, вижу, что что-то случилось. Я зашел, а ты чуть ли не рыдал. Ты даже сейчас сдерживаешь слезы. Хочешь пореветь — пореви. Я мешаю? — Кенни… — Голос был слабым. — Я ведь сам попросил остаться. — Потому что я уже пришел, а выгонять ты бы не стал, потому что никогда не выгоняешь. Что-то не так. Рассказывай. Либо я уйду. — Все нормально. — Ага, для убедительности заплачь. Черт. Грубо. А умел ли Кенни по-другому? Возможно, но тогда бы сам себя не узнал. Ури слабо хмыкнул. Тень ушла с лица, и теперь в уголках глаз были видны крохотные горошинки слез. — Это снова твоя сила?.. Ну, ты как-то рассказывал, что прошлые короли живут в твоей голове, там, что-то говорят, пытаются управлять… Хер знает, но это так, да? Ури кивнул. — Пошли их к черту. — Не могу. Они вернутся и напомнят обо всем… — Ури прикрыл лицо ладонями. Тихое, судорожное дыхание разрезало тишину покоев и нити в душе Аккермана. Он это почувствовал — будто что-то оборвалось. — Ты их так сильно слышишь? — Ури кивнул. — И что они?.. — Все, что я не хотел знать, хотел забыть. Кенни, это ужасно… Мне так сложно, господи… — Он подавлял слезы, говорил тихо и сжимал виски. — Уже три года прошло, а я никак не научился мириться и игнорировать их. Все бесполезно. — Херово, — заключил Кенни, потому что не знал, что еще сказать. Он никогда не поймет весь масштаб трагедии Ури, как бы ни хотел; никогда не почувствует то же, что и он; никогда не сможет помочь ему. Все его методы были до ужаса примитивными, но рабочими. Однако сейчас перед ним Ури Рейсс, перед которым разум немел вопреки убеждениям. Кенни понимал, насколько глупы будут его слова. Понимал, что это оттолкнет его, но уже ничего не мог поделать. — Может, выпьешь? — предложил Кенни. Ури подошел к тумбочке и достал из нее полупустую бутылку какого-то алкоголя, слегка потрусил и усмехнулся. — Ты уже… И как? — Не помогает. Кенни поджал губы. Лучше метода, кроме выпивки, он не знал или не хотел вспоминать. Собираясь ставить бутылку обратно, Ури был остановлен, затем, по просьбе Аккермана, отдал ее ему и встал рядом, смотря, как тот прикладывается к горлышку губами. Кенни искоса заметил это, позволив совершенно нелепой мысли взять верх. — Неплохое пойло, — сказал он, отставив бутылку к ножке кресла. — И тебя не взяло? — Не знаю. Может, немного… — Ури замялся. — Я растягивал на весь вечер. Наверное, поэтому эффекта нет. — Ну ясен хер, ты же еще напряжен, думаешь постоянно, переживаешь и не даешь себе расслабиться. Это как лечить рану, а потом все равно раздирать ее. Ури усмехнулся. «Все равно не то», — подумал Кенни, напрягая взгляд. Безумная мысль теперь казалась вполне логичной, только смелости не хватало… Он сделал еще пару глотков, отставил бутылку и серьезно посмотрел на Ури, будто решившись на самый отчаянный поступок в своей жизни. Расслабление здесь гарантированно. Он знал это не понаслышке: сам находил утешение именно в нем. — Иди сюда, — сказал он, протягивая ладонь к Ури. Взгляд стал непонимающим, но он подошел ближе. Затем ладони мягко легли на его бока. В глазах появилось осознание. Кенни смотрел в них, ожидая страха, испуга и мгновенного отвержения, но получил робость и согласие. Согласие на все действия, о которых тот словно уже знал и не думал прекращать. Просто стоял и смотрел. Ждал. Кенни огладил хрупкие бока, придвинул ближе к себе и прошептал: «Я могу?» — Можешь, — прошептал Ури с неожиданной решительностью и уверенностью. Может. Соглашение отпечаталось в заблудшем сознании Аккермана, как команда, которую он ждал с томным чувством в душе, но теперь не решался сам. Глаза забегали по аккуратному лицу, пытаясь прочитать его и увидеть насмешку, что ли, гнев, но увидели совершенно иное. Ури решился: наклонился и накрыл его губы своими, так нежно, что кровь забурлила, забила по ушам. Положил небольшую ладонь на впалую щеку Кенни, огладил, приник теснее, пока тот пытался понять — а не сон ли это? Но все было реальнее, чем он думал. Из-за воспоминаний об этом в груди появлялось болезненное ощущение и тяжесть. Как же он мог после этого прийти в бордель, к этим шлюхам, и пытаться забыть? Но проблема была в том, что он не хотел забывать ничего: ни маленькое, хрупкое тело в своих руках, с жаром и страстью жмущееся к нему; ни неумелые, сладкие губы на своем лице, шее; ни томные вздохи и стоны, срывающиеся с них. Ничего, что было прошлой ночью, он не хотел забывать. Он помнил все, будто в тумане: как вмиг потерял контроль, стал жадно и по-собственнически целовать его, судорожно поднимать полы рясы, сминать их и стягивать, чтобы видеть юное тело, отданное ему без шанса на возвращение. Щеки Ури краснели, когда он стоял перед Кенни оголенный. Смущался, боялся, что тот уйдет, но внутри Аккермана словно стена пала, пелена накрыла разум. Он целовал его живот, грудь, не в силах сдерживаться, обжигал дыханием нежную кожу, краем глаза замечал, как небольшой член твердел, чувствовал, как собственному становится тесно под плотной тканью. Даже если это сон, он позволит себе продолжать пленительные действия. Останавливаться уже нельзя. — Кенни, — прошептал Ури, обнимая его за шею и прижимаясь грудью к голове, чтобы тот мог чувствовать быстрое биение сердца. Собственное имя, произнесенное им каждый раз, дурманило. Кенни скинул шляпу, пальто, начал судорожно освобождать себя от остальной одежды, пока не столкнулся с дрожащими пальцами Ури, которые помогали ему. И позволит ли он себе сделать это на кресле? Ни в коем случае. Расстегнув ширинку собственных брюк, он усадил Ури на свои колени, попросил, чтобы тот держался покрепче, и встал, придерживая тельце за ягодицы. Пара шагов до кровати — и он навис над ним, теперь окончательно прощаясь с обувью и штанами. Ури не казался ему маленьким мальчиком, робким и слабым даже сейчас. Он дрожал от возбуждения, понимал, что происходит, возобновлял поцелуи и постанывал, когда смоченные слюной пальцы аккуратно, будто боясь навредить, проникали в него. Кенни робел перед податливым телом. Черт, да что же с ним… Ури наверняка будет больно — от этой мысли он останавливался, но продолжал, когда томный шепот просил еще. Сам себя не узнавал Кенни. Ему казалось, что это бред. Действительно сон, но настолько реальный, что каждая клетка души дрожала. Сколько себя помнил, ни одна шлюха не вызывала в нем столько эмоций. Да с ними он и не церемонился: грубо трахал, пока не кончит сам, а на них было плевать, работа все-таки. Но с Ури все рухнуло. Он не мог быть грубым, не мог думать о себе. Все мысли были заполнены его королем, от которого сердце билось, словно проигрывая мелодию, проигрывая битву между разумом и желанием, что началась в нем с первой встречи, но которую он удачно игнорировал до этого момента. Припав носом к шее, а затем к груди Ури, Кенни без остатка вдыхал его запах — запах возбужденного, молодого тела, отдающий нотками церковных свечей и пота. Самый обычный, но самый пьянящий. Он никогда не чувствовал подобного, даже отдаленно похожего, да и интересовало ли это когда-то? Розовые от поцелуев губы пропускали стоны, пальцы на плечах дрожали, глаза выражали полное доверие и желание. Это сводило с ума. Убивало разум. Поначалу Кенни боялся. Толчки были медленными, аккуратными. Он боялся навредить, однако слышал мольбы о большем. Тонкие колени сжимали его бедра, пока Ури не задвигался в унисон с ним. Кенни считал своим долгом спрашивать о самочувствии, не нужно ли прекратить, не больно ли ему, но Ури отрицательно кивал, хотя на глазах были слезы, а губы уже искусаны. «Продолжай», — сорвалось с тонких губ как просьба, которой не было сил противиться. Кенни продолжал, целуя нежное тело, чувствуя, как пальцы сжимают его волосы, брал сочившийся смазкой член в ладонь и массировал головку, чувствуя, как Ури задрожал еще сильнее, выгнулся в спине, откинул голову на подушку и крепче сжал бедра. Что же он творит… Сводит с ума, пьянит, занимается любовью с королем. И каковыми бы ни были их роли — власть принадлежала Ури. Кенни как никогда остро ощущал это именно сейчас, приближаясь к разрядке и теряя власть над собой. Теперь Ури владел им всем — и Кенни трепетал от этой мысли. Зажигая очередную сигарету, он видел недовольные и уставшие лица шлюх перед собой. До сих пор противно. Девушки будто незаметно смотрели на его промежность, ожидая реакции, но скоро потеряли энтузиазм, когда убедились в напрасности своих действий. Кенни уже не обращал на них внимание — курил, осознавал, что не сможет быть теперь с кем-то другим. Пусть он после и оставил его ночью, сбежал, испугавшись всего, когда пришло осознание. — Не уходи, — хриплым голосом попросил Ури, тяжело дыша после оргазма. Кенни поджал губы, сидя над ним. — Все было хорошо. Кенни понял, что сделал. Опорочил его. И гадко стало на душе, но Ури сел напротив, взял лицо в ладони и прижался влажным лбом к его, улыбаясь. Искренне и наконец-то счастливо. — Прости меня, — проговорил Кенни, утыкаясь носом в влажную ладонь. — Тебе не за что просить прощение. Просто будь со мной, пожалуйста. Ури лег ему на грудь, расслабленный и спокойный. Вскоре его дыхание стало ровным, и Кенни понял, что он уснул. После укрыл одеялом, тихо встал, оделся и ушел. Потому что боялся. Боялся себя, тех чувств, что пробудились в нем после ночи с Ури. Боялся, что это ложь, потому что еще никогда не испытывал подобного. Ему было гадко от себя, потому что он оставил Ури одного, но Кенни знал, что вернется. Не сможет теперь быть вдали от него. — Хватит, — приказал Кенни и встал. Девушки что-то сказали ему вслед. Что — знать не хотелось. Пусть говорят. Кенни уже узнал все, что было нужно. Точнее, кто ему был нужен. Все-таки он посетил это место не чтобы забыться, а чтобы найти утешение неспокойной душе, волнующейся, что их связь была очередным желанием плоти. Кенни улыбнулся: это было нечто большее.