Песня последней встречи

— Детектив… — глухо позвал Ричард, заставив воодушевленного Рида обернуться. И потерять все настроение разом. Мелкие синие сгустки тириума сползли со слезных желез к носу и щекам андроида, мерцая в фонарном свете. — Блять. Четыре дня назад. По Детройту загуляла инфекция, двоичного характера, отправляющая новоиспеченных человеко-машин на тот свет. Никому никак не удавалось выявить основу вируса, что корнями оплетал каждый виток систем. Атавистический ужас постиг девиантов и всех неравнодушных к их судьбам. «Болезнь» косила ряды андроидов автоматными очередями, кого-то минуя, а кого-то пожирая за считанные секунды. В городе поднялась новая волна хаоса, на этот раз запущенная страхом и паникой. У полицейского Департамента в последние дни выдалось слишком много работы, некоторые не покидали участок в течении уже двух суток, и потому напряжение эхом звенело в воздухе, проявляя себя в беспрерывной телефонной трели и людях, что ломились в двери с настойчивостью носорогов. Начались массовые беспорядки, перебои в работе электроснабжения, полились потоком случаи самоубийств, как среди андроидов, так и среди людей. Никто не знал как остановить это безумие, как никому и неизвестно, почему это стало происходить. И как оно передавалось. Симптомы были у всех одинаковые, но протекали заражения по-разному. Единичный процент выживания, последующие осложнения, что не удавалось устранить заменой частей и биокомпонентов. Это в лучшем случае, а в большинстве — смерть. Бесповоротная встреча с символической дамой в черном балахоне и покореженной косой. Вначале — «слезы» голубой крови. Тириум густел и бух, точно древесина в воде, стремясь найти выход. Глаза, нос, рот, уши — он лился с рваной периодичностью, и от пополнения утраты только обильнее вытекал. Программы молчали, подавая жизнь только тогда, когда жизненоважные «органы» отказывали один за другим. Функционирование систем тормозило и выдавало помехи, либо уничтожая данные памяти, либо заменяя их иллюзией. Тело каменело, головной процессор выкрикивал неоднозначные команды, сознание туманилось. Постоянный перегрев стоял главным предупреждением перед оптическим блоком, пугая временем до полного отключения. Андроиды разом впали в депрессивное состояние, прибегая к отчаянным мерам, с которыми приходилось разбираться служителям закона. Модели RK были продвинутыми, с новоизобретенными протоколами безопасности, и потому действовали рискованно, но оправдано. Их вирус не касался, не зная, как преодолеть код защиты. Но это не значит, что те два человека, что являлись напарниками совершенных машин, не тревожились о их сохранности. Рид, пожалуй, впервые в жизни последовал примеру лейтенанта Андерсона, проявив чрезмерное любопытство к самочувствию андроида. Ричард говорил, что, в связи с последними событиями, сканирует самого себя раз в полчаса, и никаких отклонений от нормы не выявлял. Гэвин цепко бдил и верил. Первый признак — «слезы», их не было, значит, все в порядке. Однако, Рич мог скрыть нечто подобное, только вот последующих этапов не наблюдалось. Они не покидали Департамент вот уже трое суток, и Риду, грех жаловаться, ведь он исправно дрых в комнате отдыха по семь часов, было тошно. Дело было не в смене обстановки, не во внезапно появившейся адреналиновой рутине, а в том, что чем больше они вязли в это дерьме с вирусом, тем больше детектив нервничал на счет своего напарника. Девианты остро реагировали на гибель друг друга, даже если не были знакомы ранее, а тут железяки штабелями ложились ежечасно, оставляя осадок на выживших товарищах. Ричард виду не подавал, но Риду и так было хорошо видно, что ему херово. Уровень стресса должен зашкаливать, и потому мужчина как мог его отвлекал. Апогеем стало столкновение с зараженным, что стоял на краю крыши, весь светившийся синим. Тириум испарялся прямо внутри, обжигая биокомпоненты. — Почему все так?.. Разве я сделал что-то плохое? Почему? — безустанно вопрошал андроид, колеблясь на обрыве как комар на ветру. Гэвин, замерев на месте, проводил параллель между искусственным разумом и человеческим. Реакции одни и те же. Когда ты живешь просто, не претендуя на славу, строишь свое будущее, учась и находя достойную работу, заводя семью, и вдруг узнаешь, что у тебя рак или синдром Паркинсона, волей-неволей воешь в небо, почему именно «я»? Ведь не было в сюжете темной стороны, ведь следовал справедливой морали и старался по возможности всем помогать, и все равно гибнешь от ужасного диагноза, а не от естественной старости. Хорошо жить, пока не знаешь своего срока, но болезнь — это рамки. Яд внутри сам устанавливает границы, отмечает предел, и тебе говорят: месяц; полгода; год; два года. И ты продолжаешь существовать, зная, что дальше отмеченного не дотянешь. Не увидишь, как взрослеют твои потомки, прямые или косвенные, не успеешь посетить те места, о которых мечтал, не выполнишь самопоставленной цели. Когда есть неведение, ты с легкостью откладываешь будущее, но когда есть конкретная дата, ты осознаешь утраченные минуты. Ты кричишь. Андроид перед ними кричал, метался в разрывающей синтетическую душу скорби. У него были планы. Надежды. Мечты. А теперь все рухнуло. Так просто и так легко. Они его не спасли. Андроид спрыгнул, и Ричард, что явно мог это предотвратить, выбрал бездействие. Гэвин его не обвинял. Желание найти свой конец самому, а не смиряться с обстоятельствами, естественен. Последний вызов судьбе. Попытка доказать, что ты сам решаешь, когда окончится твой путь. Только вывод все тот же. Смерть. Рид искоса следил за напарником, что неотрывно смотрел на место, где минутой назад стоял его собрат. Потерянный и растерянный. У них нет лекарства. Никому еще не удалось вычленить первоисточник мора, а без этого и об исцелении говорить нечего. — Memento mori*, — произносит Девятка, отворачиваясь. Рид не придал этому значения, посчитав это прощанием. А потом понял. Ричард стал больше отвлекаться на повседневное, на напарника. Они проводили вместе все время, где дело о внезапном вирусе занимало минимальное количество. Прогулки по пустынным улицам, прикрываемые словом «патруль». Обеды вне участка, под предлогом: обозревание местности. Долгие совместные отлучки в курилке, где андроид попробовал первую сигарету, аргументируя тем, что ему интересно понять, чем это занятие так влечет детектива, если исключить привычку. Просмотры фильмов, без заведомого скачивания анализа в архив памяти. Много разговоров ни о чем и обо всем. Рид понял, что Ричард ловит мгновение, просчитав в своей заумной голове вариант, при котором он также подвергается заражению и пытается перед кончиной создать как можно больше приятных воспоминаний. Не только для себя. Это бы было мило, если бы не было так больно, ведь эта вариация развития событий существует в мире бесконечных вероятностей, которую андроид посчитал одной из приоритетных. Гэвину не хотелось об этом думать, убаюкивая чужую голову на своем плече. Бессмысленное занятие, ведь пластмасски входят в спящий режим моментально, но это нужно не тому, кто обхватил его поясницу обеими руками, а ему самому. Ему необходима надежда на лучшее, иначе абсолютно все потеряет смысл. Он так долго бежал от всего — от ответственности, от привязанности, от планов, от связи, что резкая потеря того, кто смог пробиться к нему через толщу брони, убьет и его. Он умирать не хотел. И терять не хотел. Диагностика все еще не вещала скверны, а значит, вера работает. Даже более того, после долгих кропотливых часов, именно их техникам, а не выпендрежникам из КиберЛайф, удалось обнаружить информационный шаблон, что совпал только с одним претендентом. Шерон Рэдклифф, известный ненавистник андроидов и прославленный кибербезопасник. Компьютерный гений, признающий лишь интеллектуальную силу людей, но не машин. «Я печатаю код для программы, и она работает согласно моим предписаниям, неужели вы думаете, что с человеко-подобными существами иначе?» Загвоздка в том, что Шерон признавал андроидов как новый вид, но не признавал их равенства с людьми. Его бесила демагогия между двумя расами, одна из которых рождена благодаря уму человека. Если ты создан по чьей-то идее, будь добр это принимать во внимание. Рэдклифф не считал, что андроиды в полной мере понимают, что только в воле их творца содержать их жизни. Как появились — так и исчезнут. Он возвел себя до звания демиурга*, заключив, что вправе распоряжаться чужими судьбами. Они нашли Шерона, обезвредили, и с отчаянным хрипом узнали, что никакого «антидота» тот не программировал. А зачем? Цели то у него были иные. Техники — из разных сфер — сообщили, что им потребуется время на раскодировку данных. Это лучше, чем ничего. Так думал Рид до момента, пока напарник не посмотрел на него слегка подсвеченными серыми глазами, смахнув с лица одну из множества синих едких капель. Ричард переносил болезнь стойко, но не заметить, как его косило, было не трудно. Симптоматика Девятки проявлялась в затруднении движений и помутнение сознания. Он ничего не забывал и не путался в воспоминаниях. Только лежал на кровати, подчас вытирая голубую кровь с уголков рта. Рид все ждал счастливой весточки от программистов, но ее не было. — Я никогда не хотел уезжать из Детройта, — говорит Рич, облокотившись спиной о стену. — Это глупо? — Почему? — Гэвин сидит на краю, положив ладонь на андроидское бедро. — Мне не доводилось встретить того, кто не хотел бы увидеть что-то еще помимо места, в котором родился. — А как же я? — усмехается детектив, придвигаясь ближе. — Ты хочешь посетить Амстердам, — снисходительно отвечает Девятка, стирая салфеткой кровоподтек под носом. — Не перечь. Я знаю. — Ладно, подловил, но я не считаю, что нежелание путешествия какая-то глупость. Каждому свое. — Точно, — Ричард шмыгает совсем уязвленно, сдерживая новый ток жидкости, — Но мне не о чем сожалеть. — Во-первых, мне не нравится, к чему ты клонишь, — человек усилил хватку, что-то решая в голове и в следующее мгновение седлая напарника, — во-вторых, поддерживая блядский светский тон — разве это плохо? Ни о чем не сожалеть? — У меня было не так много желаний, и их исполнение даровало спокойствие, а у живых обычно не так, — Девятка нагло проигнорировал первую часть возмущения человека, мерно поглаживая тазовые косточки собеседника. — Как же у них тогда? — За завершенной мечтой следует другая, разве нет? — И в чем проблема? — Сам знаешь. Гэвин нахмурился, упираясь руками в плечи андроида. Тяжело нависнув над ним, детектив через силу унял возмущенный гнев. — Когда ты стал таким пессимистом? А как же сотни злоебучих альтернатив? — Просто рассуждения вслух. — Ага, да, а я тогда самый милый и приятный человек во вселенной. — Всегда найдутся хуже… — Захлопнись, — рыкнул Гэвин, остро кусая синтетические губы, — даже не думай об этом. Ричард ничего не ответил, отвечая на поцелуй несдержанно жарко, будто в последний раз. С тяжестью сменив их положение, андроид прижал человека к матрасу, проходясь пальцами по кроме волос и до подбородка. Ладонь скользнула к шее и ключицам, давя. У Рида поджались мышцы, когда Рич добрался до живота. Воздух вокруг накалился, пропитавшись серотонином и едва уловимым сквозным ароматом тириума. Кроткий стонущий выдох, в ответ на ласку в паху, и более яркий взрыв от хватки на члене. Движения дерганные, замирающие, но невыносимо сладкие и тянущие чувства на поводке. Ричард вытянулся, приближаясь к лицу напарника вплотную. Гэвин смотрел прямо в болотистые металлические глаза, утопая. Девятка глядел в ответ, отпечатывая взор каре-зеленых радужек в подкорке блока памяти. Рид полностью отдался во власть умелых пластмассовых рук, позволив себе вольность в виде захвата загривка и перебирания ногтями темных волос. Ричард слабо заискрил аквамарином, а глаза пуще прежнего осветились, превратив серый цвет мышиных спинок в белое золото, отражающее солнце. Гэвин воскликнул громче, чувствуя настойчивые поглаживания по головке, и, не устояв, притянул андроида ближе, выдыхая в самые губы. Уперевшись в лоб человека, Рич понял, что на большее сил у него не хватит. Движения набрали интенсивность и скорость, интуитивно-опытным путем проходясь по самым чувствительным местам. Детектива выгнуло дугой, прижимая тело к телу. Оргазменные сокращения отдались вибрацией в пояснице Девятки, что из-за болезни потерял какую-либо чувствительность, и потому мог лишь удовлетворяться знанием, что его человеку хорошо. Ричард следил за каждой эмоцией, мелькнувшей во внутреннем мире Рида. Такой открытый. Доверчивый. Ласковый. Системы голосили о перенагрузке. Во рту вновь скопилась лазурная кровь. Нелепые сравнения и образы липли к голосовым командам. Хотелось сказать и выразить так много, но Девятка промолчал, прижимаясь лбом к тяжело вздымающейся груди. Теплый. Мокрый. Живой. Он не хотел его оставлять. Он хотел еще много лет следовать за ним, защищая, оберегая, но пожелал лишь спокойной ночи, зная, что утром уже не проснется.