Тепло холодных рук

Стоит, пуховичок свой задрипанный одергивает, мнется как гимназистка на первом свидании, пальцы ломая. Вот что за люди пошли, а? Одеваются в серое и на душе у них серость, никакой фантазии, никаких амбиций. Хазина окидывает девчонку долгим взглядом, в котором презрение мешается пополам с раздражением. И имя ведь под стать — Лия. Одухотворенное, блять, имя, а все те же три буквы как на подбор. Кто так детей вообще называет? Марья, Феодора, Лия… Ху-Лия. Яна рот кривит — некрасиво, набок; достает из кармана пальто пачку сигарет, срывает обертку и неторопливо выбивает одну на ладонь, зажимает полными губами. Прикуривает, дышит дымом, жадно наталкивая в легкие, словно не желая даже им делиться. Эта все мнется. Как есть Горюнова. Околела поди, на улице-то не лето, даже Яну под колени морозцем кусает, словно невзначай напоминая про теплый кожаный салон графитовой бэхи, припаркованной за поворотом. Внутри тепло и пахнет остро, перечно, все как Хазина любит. — Ну? Молчишь? — Яна тянет слоги, разъедает гласные, первой не выдерживая похоронного молчания; стряхивает пепел в сторону хищным движением кисти. Хазина делает глубокую затяжку и точным щелчком отправляет недокуренную даже до середины сигарету в урну. Прячет руки в карманы. — Так и будем в гляделки играть? Че приперлась, спрашиваю. Лия отмирает; нервные тонкие пальцы теребят ремешок сумки, перекинутой через плечо. На безымянном дешевенькое колечко с тусклым фианитом. Яна фыркает беззвучно и вскидывает подбородок, крестя на груди руки. — Я… вот… Яна опускает взгляд и несколько мгновений гипнотизирует с пустым непониманием помятый конверт. А потом заходится низким грудным смехом, запрокидывая голову, по глупости своей подставляя под удар затянутую мягкой водолазкой шею. — Ду-ура! Ох, и дура ты, Горюнова. Лия обиженно поджимает губы, комкает во влажных даже на морозе пальцах белую бумагу почтовых отправлений. Яне неймется узнать: сколько, ну сколько? Сколько собрала идиотка-филологиня из Лобни, чтобы отмазать своего любимого от тюрьмы. И как собирала? Неужто с протянутой рукой да на паперти? Или ноги перед кем раздвинула? А что, неплохие такие ноги, длинные, стройные, хоть и в старые джинсы замотанные. Яна бы и сама не прочь их раздвинуть. — Ты не понимаешь, мы пожениться весной хотели! — восклицает невпопад, и взгляд Хазиной снова цепляется за тоненький ободок серебряного колечка, но теперь как будто с сочувствием. Сама она ничего на пальцах не носит — кроме большого правой, стянутого широким обручем из титана, — мешает, неуютно и движения сковывает. А уж таким бы подарком и вовсе щеголять побрезговала. Но — бедные студентки народ простой, что с них взять. — Да поженитесь, кто ж вам не дает? Правда, не сразу, а годиков так через семь, допустим, — Яна фыркает и замечает, как в ответ кривятся губы Лии, сжимаются в тоненькую, как то колечко на ее пальчике, линию. И ведь правда, ждать будет, вобьет в свою башку тупую, что надо, и будет: будет у окна сидеть, рубашку венчальную шить да романчики занудные почитывать, давясь слезами, и письма десятками страниц на зону строча. Только бумагу зря переводить. — Он ведь не хотел! Он не мог!.. Он не со зла! — гляди, и руки заламывает как героиня дешевой бульварной пьески. Яна вздыхает и морщится: тыльные стороны ладоней Горюновой все в цыпках, обветренная кожа покраснела и шелушится на сгибах, а на костяшках и вовсе полопалась до крови. Перчаток у этой нет и не предвидится. Хазиной вдруг остро хочется отдать ей свои. — Хотел. Мог. Ты вообще о нем много знаешь, о разлюбезном своем? Барыжил твой Виталик, приторговывал. Его не первый раз в том клубе видели. Мразь он каких поиска… — Это ты мразь! Яна удивленно вскидывает брови: вау, удивила. Она не спорит, лишь склоняет голову к плечу по-птичьи и цыкает языком. — Да кто ж возразит? Мразь, та еще мразь. Таких, как я — мразей, тоже еще поискать. Первый сорт, вышка. — Ну, пожалуйста! Я прошу тебя, умоляю! — перебивает ее Лия и всхлипывает. Так, ну это уже совсем ни в какие ворота. Яна терпеть не может женских слез, а уж пролитых по такому пустяковому поводу, по такой гнилой голове и вовсе жалко. — Рот свой закрой. Заноешь — ударю, — холодно печатает Хазина — словно уже пощечиной прижигает, и голос ее звенит сталью; Горюнова моментально слушается, затыкается, давится вздохом и так крепко стискивает в пальцах потрепанный ремешок сумки, что вокруг ногтей залегают синеватые тени. Яна не выдерживает. — Су-ука. Да надень ты уже!.. Лия удивленно пялится на втиснутые в ее озябший кулак перчатки. Мягкая замша в ледяных пальцах ощущается колко и шероховато, почти неприятно. Кожа теплая и ощутимо пахнет чужим парфюмом. — А? — Горюнова едва не роняет перчатки, конверт, сумку, всю себя под ноги Хазиной, а после вскидывает непонимающий, беспомощный взгляд на кривящуюся Яну. Та скалится больным волчьим оскалом, словно сама себя в капкан завела, и шипит сквозь зубы, готовая лапу отнять: — Надела перчатки. Быстро. И за мной. В машину. — слова чеканит так, что у Лии перехватывает дыхание то ли от ужаса, то ли от чего иного. Хазина смотрит, нет, прожигает ее темными своими глазами. Сколько ей, ну сколько? Должно быть не сильно старше. А яда на все девять кошачьих жизней и еще сверху останется. Хазина разворачивается на каблуках, идет, едва ли не чеканя шаг, а Лия бредет за ней потерянным щенком, оступаясь на скользкой намерзи. Пытается натянуть на озябшие плохо слушающиеся пальцы перчатки, но все никак не справится с застежкой манжет. Ковыряет отросшими ногтями кнопку почти машинально, губы кривит как ребенок, из последних сил сдерживая слезы усталости. Выть Горюновой хочется и выть в голос. Чтобы голову запрокинув — и прямо к луне, как волки в лесу воют. Она за эти дни спала от силы пару часов, не ела ничего, не жила толком. Все по знакомым да знакомым знакомых носилась, деньги занимала, в ноги падала, просила, просила, просила. Так напросилась, что на всю жизнь хватит. Ей уже, наверное, ничего не страшно теперь, ничего не унизительно. А только Хазиной на деньги похеру. Она ей в лицо хохочет как дьяволица. А Виталик там… один… в сизо… Хазина распахивает перед ней дверь своей дорогущей тачки и Лия, не думая ни о чем, лезет внутрь, но эта зачем-то перехватывает ее за локоть прежде, ставит прямо перед собой и, раздраженно фыркнув, в три счёта справляется с тугими кнопками, натягивая перчатки на заходящиеся в треморе пальцы Горюновой. И лишь после этого подталкивает в теплый автомобильный салон, веля пристегнуться. Куда они едут Лии плевать. Ей уже совсем все равно — в тепле сильно клонит в сон. Руки неожиданно быстро согреваются. В сумке вибрирует старенький мобильный, но Горюновой лениво поднять веки. Она проваливается в неглубокую дрему, но даже во снах ее преследует насмешливый темный взгляд чужих глаз. Правда там, в своих видениях, Лия почему-то разбивает Хазиной голову ударом о железные перила и смеется, смеется, а потом воет уже над ее бездыханным, остывшим телом. — Приехали. Лия вздрагивает и прямит спину, осоловело моргает, пытаясь понять: где она, кто она? На улице темно, в машине — пусто. Яна курит, опершись бедрами о теплый капот, смотрит куда-то в сторону, прижимая телефон к уху. Ее резкий профиль подсвечен падающим заревом фонарного столба, а скула — голубым экраном айфона. Снежинки кружат в воздухе, оседая на короткие растрепанные волосы. Лия негнущимися пальцами нащупывает дверную ручку и буквально вываливается из машины. Яна, не глядя на нее, щелкает брелоком сигнализации и манит за собой. — А где мы?.. Хазина резко проводит ладонью по горлу и выразительно морщится: молчи, блять. Из трубки доносится хмурый мужской голос, но слов не разобраться, впрочем, Лия и не старается. Она послушно идет за Яной по расчищенным от снега мощеным разноцветной плиткой дорожкам элитного жк. Лия силится понять и не может, зачем её Хазина к себе привезла. Изучая её инсту, страничку в вк с перерывами на слезные телефонные разговоры и поиск денег Горюнова успела её разве что не возненавидеть, но точно выучить. Или ей хотелось верить, что так оно есть. Квартиру она узнала сразу, — ещё бы, столько селфачей в этой лаковой прихожей размером с три Лийкиных комнаты в хрущевке. Яна бросает ключи на тумбочку, стаскивает кроссовки заступая мыском на пятку и небрежно накидывает пальто на вешалку. Горюнова мнется на пороге, не зная, как себя вести, зачем она вообще согласилась (как будто её кто-то спрашивал). — Ты там всю ночь простоять собралась? — устало интересуется Яна, обернувшись через плечо. Лия качает головой и расстегивает, аккуратно ставит к стеночке свои полусапожки, цепляется за молнию пуховика и только тогда понимает, что так и не сняла перчаток. Когда она справляется с одеждой Хазиной в коридоре уже и след простыл. Лия идёт по линии света, тянущейся навылет сквозь всю квартиру, и обнаруживает Яну колдующей над кофемашиной возле панорамного окна. У неё красиво. Минималистично, неуютно и холодно, но красиво как в музее. Вряд ли она часто бывает дома, думает Лия и осторожно мостится бедром на край барного стула, оглядываясь из-под упавшей на глаза челки. Чисто. Наверное клининг, не сама же Хазина полы драит? Эта мысль срывает с воспаленных губ Лии тихий смешок, но Яна словно почуяв — вряд ли услышав за гортанным шипение кофемашины — оборачивается и ловит её взгляд. — Нашла что-то забавное? Лия не знает, что ответить: и да, и нет. Она так устала, что свежий кофейный аромат не бодрит, а вызывает тошноту. Сколько она выпила за эту неделю дрянного Нескафе — не вспомнить. Теперь только чай и желательно зелёный. С молоком. Яна ставит перед ней кружку, в которую щедро сыплет три ложки сахара. Наливает сливок из аккуратного керамического сливочника с минималистичным узором под мрамор. Предпочтения Лии она не уточняет, ей все равно. Просто ставит перед фактом — у меня кофе готовят так или не готовят вообще. Себе Яна делает кружку двойного эспрессо без молока, сливок, сахара, зато с лимоном. Лия вздыхает и придвигает изящную чашечку к себе; блюдце дребезжит, квохчет. Хазина морщится едва заметно, делая первый глоток. — Ты в курсе, что он наркоту на тебя скинуть хотел? — после длительной паузы спрашивает Яна и голос её звучит спокойно, устало, почти миролюбиво. До Лии не сразу доходит, о чем она говорит. Горюнова вскидывает голову, кривит рот и брови. Кто? — немым вопрос. Хазина презрительно хмыкает и стукает чашкой о столешницу. — Виталечка твой. Думал, видимо, что бабу мы точно отпустим, не станем протокол заводить. Мудила, блять. Лия хмурится и качает головой. Да нет, быть этого не может, Виталька не такой, Виталька бы не стал. Он же любит её в конце-то концов. Это Хазина-сука её ядом своим потчует, поливает, чтобы от жениха отвратить, только на кой ей это? — Че смотришь, не веришь? Не верь, значит ещё тупее, чем кажешься. Мало того, что страшная, так ещё и дура набитая. Пиздец тебе тяжело живётся. Это отчего-то обидно вдвойне. Может рядом с холеной Хазиной, которая и родилась-то с серебряной ложечкой в жопе, Лия и смотрится не очень, но все равно неприятно. Горюнова ищет внутри себя гнев, ищет раздражение, хоть что-то ищет, пялится на свои обветренные руки, комкает пальцы, но не находит ничего ровным счётом. Устало поднимает голову и спрашивает тихо: — Ян, ты чего от меня хочешь, скажи?.. Яна замирает на своём стуле, напряженная словно пружина, готовая вот-вот разжаться; поджимает губы, борется с собой. Выигрывает, проигрывает, ставит на зеро снова. И так по кругу. А потом неожиданно перегибается через стол и целует Лию в губы, крепко ухватив ладонью за щеку. Горюнова в первый момент даже не понимает, что с ней происходит, зато губы Яны успевает запомнить-различить в мельчайших подробностях: и полную верхнюю, и трещинку сухую на нижней. И как целуется она — яростно, почти зло, голодно — тоже. Может это уже привычкой стало, все об Яне Хазиной знать да помнить. Лия отстраняется, подаётся назад на стуле и поджимает губы. Глаза у Хазиной, когда она распахивает веки, опасно блестят, золотятся в полоточном свете. Вся она выглядит опасно-золоченой и до предела заточенной. Горюнова сглатывает и отирает рот. — Я не из таких. — А я из таких, — оскалом Яны можно резать сталь, — Если хочешь своего Виталика живым увидеть, то и ты такой станешь. Лия искренне пытается понять и не выходит у неё все равно: вроде и парень у Яны есть — высокий красивый блондин атлетического сложения с яркой улыбкой и глазами голубыми словно весеннее небо, а она все равно оказывается на спине в её кровати. Лия раздета, на Яне даже рубашка не расстегнута до конца. Простынь липнет к покрытой испариной коже, губы Хазиной ползут вниз по её телу. Это странно и скорее щекотно; Лия фыркает и закрывает глаза, размышляя, что сможет потерпеть, главное не уснуть в процессе. А потом Яна делает что-то такое этими своими губами блядскими отчего Лию перетряхивает и выгибает, выворачивает насквозь. Она выдыхает со стоном и впивается пальцами в чужое плечо до хруста, до крика. Яна фыркает, пускает этот мягкий звук по коже волной острых мурашек. Лия широко распахивает глаза и валится на подушки, точно зная, что такого терпеть ей ещё не доводилось. Яна отжимается на руках и уходит в душ, так и не позволив к себе прикоснуться. Лия не понимает её, не понимает, не понимает. Она лежит на спине, закрыв лицо ладонями, выпотрошенная и вся мокрая хоть отжимай да скручивай, и не понимает ни-чер-та. Что это, блять, только что было? Лия вслушивается в шорох воды в ванной, и сама не замечает, как проваливается в сон: глубокий и тяжёлый, тревожный. Она не просыпается даже когда матрас едва заметно проседает, принимая в свои объятия ещё одно тело. Яна прижимается к её боку, ведет ладонью по все ещё горячему бедру, трогает едва заметные растяжки на бледной коже кончиками пальцев, обводит мягкий расслабленный живот. Лия что-то бормочет во сне и сворачивается клубком, прячась от щекотки и обнимая руками подушку. Хазина щурит глаза в темноту и тянется за телефоном, понижает яркость и медленно, с толком, с расстановкой набирает в рабочий чат чужой приговор. Улыбается, ставит будильник и закрывает глаза.