Облик

В человеческой форме Мадара был красив. Нацумэ поймал себя на этой мысли, когда тот впервые перекинулся в девочку. Девочка вышла что надо — слегка раскосые, "кошачьи", глаза и блестящие волосы. И характер как у гопника, но это уже были совсем мелочи. Нацумэ тогда посмотрел и забыл — не до того было. Екаи продолжали приходить к нему за своими именами, и порой это бывало весело, а порой — по-настоящему опасно. Мадара оставался рядом — подсказывал, помогал и защищал. Хотя и фыркал презрительно, мол, глупый человеческий ребенок. Нацумэ не имел ничего против — по меркам Мадары он действительно был ребенком, да и умным себя никогда не считал. Мадара в своей истинной форме выглядел таким величественным, что им хотелось любоваться. Длинная шерсть, развевающийся на ветру хвост, золотистые глаза — настоящий екай из детских сказок. Огромный и клыкастый. Нацумэ и сам не знал, почему тот его совсем не пугает. Наверное, потому что глупо бояться собственное домашнее животное, правда? В форме Нянко-сэнсея Мадара был мил и несуразен порой до невозможности. А еще он любил жареные креветки, свежие булочки и сакэ. Ну и кто же станет бояться толстого пьяного кота? В общем, Мадара-девочка стал просто еще одной формой привычного уже стража. Нацумэ про нее и не вспоминал до следующего превращения. Вот только однажды Мадара показал ему другую человеческую форму. Было это на очередном собрании экзорцистов, куда Нацумэ снова захотел пробраться тайком, и Мадара долго ворчал по поводу безрассудства и глупости некоторых человеческих детишек, а потом превратился в мужчину. Потому что девушкой меня здесь уже видели, сварливо пояснил он, но Нацумэ не обратил на это особого внимания. Мужчина из Мадары вышел хоть куда: стройный, высокий, с серебристыми волосами, забранными в длинный хвост, и ехидным прищуром светло-карих глаз. Яркий и броский настолько, что хоть сейчас иди в актеры записывай. На вид ему было примерно тридцать лет, и Нацумэ поймал себя на мысли, что именно этот возраст подходит Мадаре лучше всего. Но он, конечно, не сказал этого вслух, чтобы не слушать очередную лекцию о величии некоторых отдельно взятых екаев. Мадара-мужчина двигался плавно и бесшумно, и выглядел опасным, даже когда просто стоял на месте. От этого ощущения по спине бежали незнакомые раньше мурашки. Конечно, на них оглядывались. И не просто оглядывались — на них откровенно пялились и глазели. Мадару это совершенно не смущало, он вообще не знал, что такое смущение. А Нацумэ от всех этих взглядов хотелось провалиться на месте. И еще больше хотелось спрятать Мадару от чужого жадного внимания. Мадара, впрочем, и сам быстро исчез по каким-то своим делам и вернулся, только когда наследник клана Матоба снова затащил Нацумэ к себе. Нацумэ отнекивался на предложения поработать на великий клан и отмалчивался на щекотливые вопросы. Ситуация становилась все напряженнее — Матоба явно не собирался отступать в этот раз. И тут в комнату ворвался Мадара в своем ослепительном мужском облике. Просто вынес двери ударом ноги и вошел внутрь, держа руки в карманах и ехидно скалясь. — Красавец, — прокомментировал это Матоба, и Нацумэ внезапно осознал: действительно, красавец. Осознание это свалилось на него внезапно и ненадолго вышибло из головы все мысли. — Я уже просил тебя, — продолжал меж тем Матоба, не замечая его маленького личного краша, — отдай своего духа. — Не отдам! — выпалил Нацумэ, даже не думая. Вышло очень искренне и не слишком убедительно. К счастью, в этот момент Мадаре окончательно надоело слушать и ждать, и он схватил Нацумэ за руку и просто выволок из комнаты. Пальцы у него были длинные и твердые, и Нацумэ немного залип на аккуратные светлые ногти. — Ну что ты как дурак! — в сердцах выругался Мадара, оглядываясь на преследующие их черные тени — Матоба снова выпустил своих шикигами. — Сколько раз ты будешь попадаться этому типу?! Нацумэ хотел бы ответить, но как-то не нашел слов. Мадара раздраженно цыкнул, подхватил его на руки и выпрыгнул в ближайшее окно. Нацумэ успел ощутить терпкий древесный запах и прищуриться, когда сверху полетели осколки стекла. А потом его тряхнуло и мягко поймало что-то огромное и теплое. Открывая глаза, Нацумэ уже знал — Мадара вернулся в свой истинный облик. Они летели по небу, ветер бил в лицо, бросал в глаза пряди длинной белоснежной шерсти, а Нацумэ давил странное, совершенно неуместное сожаление. С тех пор он будто сошел с ума. А как иначе можно было назвать попытки разглядеть след того, высокомерного и холодного, в толстом неуклюжем коте? Кот по-прежнему жрал креветки, брюзжал как настоящий старик и охотился на птиц. И конечно же, совершенно не походил на красавца-мужчину. Иногда, когда Мадара принимал свой истинный облик, Нацумэ ловил что-то такое, прищур золотистых глаз, быть может. Ну и голос еще, конечно же. От этого голоса по телу снова ползли горячие мурашки. Нацумэ закрывал глаза, падал в мягкую белую шерсть и старался не думать и не вспоминать. Мадара сворачивался вокруг него и недовольно вздыхал. Но никогда не торопил. Еще несколько раз он превращался в девочку, но девочка была вообще не похожа, уж это Нацумэ видел. Через полгода такого безумия Мадара-мужчина начал сниться ему ночами. В горячих, совершенно бесстыдных снах он ласкал Нацумэ длинными тонкими пальцами и смотрел нечитаемым взглядом золотистых глаз. Нацумэ просыпался со стояком, а то и на мокрых простынях. Буря гормонов в период полового созревания, так это, кажется, называлось, и вроде как должно было пройти с возрастом. Нацумэ честно надеялся, что пройдет. Странно же хотеть своего кота, правда? Шел последний год старшей школы, впереди ждали вступительные экзамены и новые перемены в едва устаканившейся жизни, а Нацумэ сходил с ума ночами и честно пытался вернуть себе здравый смысл днем. Выходило не очень. О своих желаниях он, конечно же, молчал, — Мадара его просто засмеял бы. Вряд ли он что-то знал о гормонах, но про глупость одного конкретно взятого человеческого детеныша мог рассуждать долго. Так что Нацумэ терпел, сколько мог. А когда становилось совсем невыносимо — запирался в своей комнате и быстро дрочил, вспоминая волосы, руки и чертов голос, который слышал слишком часто. В один из таких вечеров в комнату вломился пьяный вусмерть Нянко-сенсей. Распахнул окно ударом лапы, перевалился через подоконник и грузно плюхнулся на пол. Громко икнул и спросил ошарашенного Нацумэ: — А что это ты тут делаешь? Нацумэ мгновенно отмер и натянул одеяло по пояс. Он уже почти кончил, и теперь тело сводило от острого, болезненного напряжения. Впрочем, возбуждение медленно отступало, зато начинали гореть уши. Нянко-сенсей наклонил голову набок и смерил мутным взглядом футон, на котором Нацумэ так удобно устроился. — Ну так что, Нацумэ? В таком облике — пьяный и наглый, он откровенно бесил, и Нацумэ от всего сердца брякнул: — Ничего, свинокот несчастный! Нянко-сенсей обидное прозвище словно не заметил. Он обошел футон, смешно перебирая короткими лапами и переваливаясь с боку на бок, шлепнулся на толстый зад и спросил внезапно: — Может, тебе помочь, Нацумэ? Нацумэ смерил взглядом круглую морду и узкие глазки-щелочки, вздохнул и выдал искренне: — В таком виде ты меня не возбуждаешь. На этом разговор должен был закончиться — ну честное слово, какое там дело Мадаре до личных проблем Нацумэ? Разве что сакэ в голову ударило. Ничем другим Нацумэ не мог объяснить того, что Нянко-сенсей исчез с легким хлопком, а на месте его возникла знакомая уже девочка, только в этот раз не в школьной форме, а в легкой синей юкате. — А в таком? — спросила она, наклонив голову совершенно кошачьим жестом. Голос ее звучал гораздо приятнее и трезвее, чем у наглого кота. Нацумэ вздохнул, прощаясь с прежней спокойной жизнью, но все-таки ответил: — И в таком тоже не очень. Честное слово, он сам долго привыкал к мысли о том, что он, как это называется, "сторонник однополых отношений". Правда, парни в школе его совершенно не возбуждали, и это немного успокаивало. — О, — ответила слегла озадаченно девочка и тоже исчезла. У мужчины, возникшего на ее месте, были длинные белоснежные волосы — в этот раз распущенные, — и светло-карие глаза. И крепкие плечи, которые едва прикрывала ткань юкаты. Мужчина ехидно прищурился, окинул Нацумэ долгим взглядом и протянул низким, совершенно трезвым голосом: — Значит, в таком? Нацумэ просто кивнул. Черт, он ждал — да, он действительно ждал и хотел увидеть этот облик, этого Мадару. И теперь в голове совершенно глупо не осталось ни одной связной мысли. Мадару это, похоже, забавляло. Он тряхнул головой, так, что волосы рассыпались по плечам отдельными прядями, придвинулся к Нацумэ близко-близко и заглянул в глаза: — Никак не ожидал. Нацумэ накрыло терпким древесным запахом, внутри заклокотало унявшееся было возбуждение. Не думая, что делает, он протянул руку и погладил по щеке мужчину из своих мокрых снов. Пряди волос пощекотали тыльную сторону ладони, а карие глаза напротив чуть сузились и потемнели. — Глупый человеческий ребенок, — тихо сказал Мадара. Нацумэ хотел ответить, что давно уже не ребенок, но Мадара не дал ему на это времени — потянулся вперед и поцеловал его. У губ его был сладковатый вкус каких-то фруктов, кажется, персиков, или яблок?.. И никакого следа сакэ. А еще они были горячими и жадными, и Нацумэ машинально сполз на футон, поддаваясь чужому напору. Мадара нависал над ним, выпивая остатки воздуха, щекотал шею мягкими прядями волос, крепко держал за плечи, и Нацумэ, кажется, окончательно сходил с ума. Этого было слишком много и слишком мало одновременно, перед глазами плясали темные пятна, то ли от возбуждения, то ли от нехватки воздуха, то ли от чужого запаха и горячего тепла. Нацумэ сам не заметил, как стянул юкату с плеч Мадары и вцепился пальцами в светлую теплую кожу, чувствуя, как перекатываются под ней твердые мышцы. — Какой горячий мальчик, — хмыкнул Мадара, оторвавшись на миг от его губ, и в голосе его тихим эхом прозвучали рычащие ноты истинного облика. От этого по телу Нацумэ побежали уже знакомые щекотные мурашки, целые толпы чертовых мурашек. — Будешь издеваться? — все-таки смог выдохнуть он, прямо встречая горящий взгляд. Он и так знал, что будет — отлично знал, еще когда признавался в своем постыдном желании. Мадара усмехнулся и, по-прежнему не отводя взгляда, протиснул колено между его ног. Наверное, это была какая-то екайская магия. Древняя магия, которая лишала Нацумэ воли и остатков стыда. Иначе он бы никогда не сжал это колено бедрами и не толкнулся вверх. Мадара прикрыл глаза и поцеловал его снова — гораздо спокойнее и медленнее, словно хотел привести в чувство. Вот только было уже слишком поздно — Нацумэ сгорал. Хрипло дыша, он царапал крепкую гибкую спину и выгибался, пытаясь дотянуться своим телом до чужого, прикоснуться кожей к коже. Когда тонкие пальцы накрыли его член, Нацумэ вскрикнул прямо в чужой горячий рот. Мадара прервал поцелуй, наклонился, прижимаясь щекой к щеке Нацумэ, зашептал успокаивающе: — Тихо, тихо, — а сам в это время продолжал ласкать Нацумэ, уверенно водя пальцами по всей длине и оглаживая головку. Рука у него была горячая и немного влажная, он то сжимал пальцы крепче, то едва касался. От всего этого Нацумэ трясло, он словно проваливался куда-то в бездумную, полную наслаждения темноту. И только знакомый голос повторял совсем рядом: — Тихо… Кажется, Мадара прикусил его за ухо как раз перед тем, как Нацумэ кончил. Когда он немного пришел в себя, то обнаружил, что Мадара успел выключить в комнате свет и теперь деловито обтирает его влажными салфетками. Было бы стыдно, но Нацумэ слишком вымотался, и у него просто не хватило сил покраснеть или прикрыться. Мадара привел его в порядок и ловко скользнул под одеяло. Загреб в объятия, прижал к горячей груди, и Нацумэ снова не сумел устыдиться того, что они оба голые. — Полежим немного, — шепнул Мадара, и Нацумэ послушно закрыл глаза. Длинные волосы щекотали грудь и шею, терпкий древесный запах укутывал все тело, твердые пальцы едва ощутимо ерошили волосы на макушке. С этими ощущениями Нацумэ и уснул, успев подумать, что утром он проснется с Нянко-сенсеем, и, наверное, это будет неловко. Проснулся он среди ночи, один. Немного полежал, привыкая к прохладной темноте, а потом понял, что Мадара спит рядом в своем истинном облике — свернулся большим мохнатым кольцом вокруг его футона и тихо сопит. Нацумэ дотянулся рукой до пушистой шеи, погладил мягкие пряди. — Спи, глупый ребенок, — велел Мадара, не открывая глаз. Нацумэ улыбнулся и улегся обратно. В каком бы виде Мадара ни предстал перед ним завтра, он по-прежнему останется таким же родным.