Моя девочка

Эмиру была лучшей. Ее страхи были сладкими на вкус, они успокаивали, и Хэйто погружался в них с головой. Хэйто знал — она делит с ним воспоминания, и подкидывал ей самые яркие. Испуг на лице отца, когда он вонзил нож в его толстый, оплывший живот. Кровь его оказалась теплой и невкусной, Хэйто слизывал ее с ладоней и морщился, глядя, как отец корчится на полу и пытается что-то сказать. За этим занятием его и застала мать — вошла как раз, когда отец испустил последний вдох. Ее ужас и отвращение Хэйто тоже показал Эмиру. Мать умирала долго — он бил ее короткими ударами, почти не втыкая нож, раскрашивая ее тело свежим красным. Кровь не хлестала — медленно текла, сочилась каплями, соединялась ручейками, собиралась лужей на полу. Кровь у матери была гораздо вкуснее, чем у отца, и этим открытием Хэйто тоже щедро поделился с Эмиру. А как хрипел его младший брат, пока он затягивал полотенце на его шее! На этой картинке Эмиру выворачивало от отвращения. "Моя девочка", — говорил Хэйто с искренним восхищением, и получал в ответ волны яркого, нутряного ужаса. Эмиру звала на помощь, и он это слышал. А вот остальные — нет. Об этом он ей постоянно напоминал. Никто не придет и никто не поможет. Никто не освободит тебя от черной стали, разъедающей твое тело. Никто не услышит, кроме меня. Поэтому кричи громче, моя девочка.