Беззаконие

Лоулесс смотрел, как его Ева красила губы. В зеркале отражались аккуратно уложенные волосы, ухоженная кожа и бриллианты в ушах. Ева давно стала популярна, богата и неимоверно скучна. Лоулесс подошел и обнял ее за обнаженные плечи, наклонился к шее, приторно пахнущей духами, спросил, глядя в ее глаза через зеркало: — Можно? Ева поморщилась, но кивнула — покорность в этом вопросе была одним из пунктов их контракта. Лоулесс усмехнулся и вонзил клыки в теплую кожу, прямо там, где билась тонкая жила. Кровь брызнула в рот — горячая, солоноватая, она пощекотала язык, увлажнила нёбо и скользнула в горло. Кровь Евы была такой же скучной, как она сама — выхолощенные эмоции, угасшие желания. Лоулесс на мгновение представил, как он сомкнул бы клыки, разрывая плоть, так, чтобы кровь хлестала из раны алым фонтаном, заливая столик с глупой косметикой и бесцветное отражение в зеркале. Чтобы воздух наполнился запахом уходящей жизни, и холеные руки заскребли по его запястьям, пытаясь остановить. А он жадно глотал бы отголоски предсмертного ужаса, яркие и терпкие. Он уже делал так с другими Евами, и это было совсем неплохо. — Ты все? — недовольно спросила Ева, и Лоулесс разжал клыки, выпуская ее шею. Ева потерла ладонью место укуса и скривилась еще сильнее: — Теперь след останется. — Прошу прощения, — Лоулесс отступил назад. Эта Ева была слишком пресной даже для такой смерти. Всего через час он столкнул ее с балкона, а потом долго смотрел на распластавшееся по асфальту тело. Удар искорежил его, разметал в стороны розовую кашицу мозгов и брызги крови, такие же бордовые, как платье Евы. В какой-то мере это было даже красиво. Когда внизу истошно завопили, Лоулесс выпрямился и улыбнулся. Вчера он ходил на концерт пианиста. Талантливый и юный, тот горел эмоциями так ярко, что у Лоулесса при одном воспоминании пересыхало во рту — кровь его должна быть просто восхитительной на вкус. Похоже, Лоулесс нашел себе новую Еву.