*что-то на древнерусском*

      Гомон толпы успокаивает. Но конечно, не когда тебя со всех сторон пихают локтями так, как будто ты мягкая подушка для битья…       Шум многолюдного метро не дает сосредоточиться на своих драгоценных мыслях, как бы прискорбно это не звучало. А подумать бы стоило, пока есть время. Потом такой возможности не будет.       Наконец, даже эскалаторы успешно пройдены, и даже в такой то день удалось быстрехонько забежать в вагон и сразу наткнутся на свободное сиденье.       Возможно, этот день решит все, а возможно просто пройдет обыкновенным вторником — как повезет.       «Станция метро Чернышевская» — раздался в гаме толпы голос из динамиков. Что ж, еще до Лесной еще немного осталось значит. А это говорит о том, что пока есть возможность еще раз быстро пробежаться глазами по пройденному материалу, то лучше это сделать. Иначе потом на сессии придется сидеть и ругаться от своей же тупости.       В мозгу бушевал костер из латинских терминов, запутанных способов помочь пациенту морально и физически, мемчики «из дурки» и философские статьи о человеческом сознании. При этом в крови и сердце горел не менее высокий и алый огонь из кофе, уличной стряпни «на бегу» и влюбленности. Разумеется, в таком бедламе ничегошеньки повторить нельзя.       Он откинулся на привычное синее сиденье вагона, расслабляя ноющую спину, и предоставил возможность плыть своим мыслям по течению, надеясь, что они выкинут утонувшего на верный берег.       В динамиках прозвучала нужная станция, и он было встал, собираясь выходить из-под земли, как что то странное захватило его внимание.       Какой то на вид незаметный парниша, ценитель современного рока, черных вещей и дурацких брелочков на рюкзаке.       Обыкновенный обитатель подземного царства метрополитена же, но что то…что то в нем не так. То ли чересчур великая обреченность во взгляде, то ли что то, скрытое под полой плаща — непонятно. Но тут…       В эту секунду раздался неприятный, режущий ухо вой, и дальше все стало совершенно непонятно. Этот паренек как то вдруг резко повзрослел лет так на двадцать, выпрямился во весь рост, как будто его время пришло, и неожиданно хрипловатым голосом рявкнул не хуже сирены: «ЛЕЖАТЬ ВСЕМ!»       Большая часть вагонного стада бы ни за что не последовала его угрозе, но неприятно сверкавший в едва дрожащих руках ствол говорил о обратном.       Неприятные мурашки по коже, а сердце забилось так быстро, как только может. Если двери сейчас откроются, то будет шанс выбраться живым…       Тут дошло, что они не откроются — в одиночку такие нападения не делаются, и разумеется за рулем поезда сидит его сообщник — оттуда и холодность тона, с которым было сказано.       А этот парниша с той же самой отдаленностью и угрюмостью расхаживал по вагону, взглядом окидывая беспомощно растянувшихся людей, паникующих от такой близкой встречи с ликом возможной смерти. Также вероятнее всего паникуют зебры, перебираясь от отчаянья и голода через реки, полные охотящихся крокодилов.       Лежать на грязном, изхоженном сотнями людей полу — сомнительное удовольствие. Ключи от родного гнезда больно упираются в тело, а спина не привыкла так долго находится в прямом положении относительно пола. Где то в конце вагона заревел ребенок, внося в панический настрой оттенок депрессии и сломанных ушей. Судя по всему, молодому террористу это не особо понравилось, ибо краем глаза он увидел, как вооруженный потопал как будто скользящей по поверхности походкой в ту сторону.       Следующие мысли стали ужаснее другой, а воображение уже рисовало картины убийства. Сердце уже не бьется. Сердце рвется из груди, желая выпрыгнуть и убежать на край света, подальше от этой панической тишины и жутких шагов.       Чуткая душа не могла больше выдерживать эту жужжащую в ушах нервную тишину нудного ожидания чего-то, благо сама судьба благоволила к этому. Что ж, если никто не хочет этим заняться, то почему бы не сделать это самому?       Он было приподнялся, оперевшись на одно колено, но тут же был замечен и взят на прицел тем мальчишкой. Ситуация казалась юному психологу критической, но решаемой — ведь мог бы и сразу выстрелить.       Набрав в грудь побольше воздуха, от страха и нервов казавшимся чудесной амброзией богов, он выпалил: — Почему?       Сказал, и сам чуть не рассмеялся от своей тупости. Конечно, почему? По своей воли в такое дело не уходят, а ведь наверняка либо из-за бедности, либо из желания заработать что-то нелегальное, ответ прост. Но к общему удивлению угрюмец ответил: — Потому.       Зато справедливо.       Тут наконец то мозг решил подгрузится окончательно, и тот материал к той сессии, на которую он уже безбожно опоздал, всплыл яркими картинками в воспоминаниях. Вот он, еще первокурсник, листает учебники с разделами мозга, еще не веря, что постигнет такую сложную программу…вот первая сессия, по-настоящему нервная и пугающая…вот лекция доцента о способах расположить к себе потенциального пациента, дабы ускорить процесс выявления проблем…       Мысли прервали приближающиеся шаги. Короткая, но четкая фраза: — Встань.       Вставая, лучше помолиться, чтобы не грохнуться тут же в обморок, ибо голова начала подавать признаки слабости, а это плохо, очень плохо. Черт бы побрал эти нервишки. Благо хоть состав стоит, не шатается при езде, да и как вовремя подвернулся под руку поручень…       Отряхнувшись, мельком глянул на людей. Боже ты мой Яхве, как же жалко и пугающе это зрелище…       Пожалеть их вволю не дает прожигающий взор пацаненка, как будто ожидающий чего то.       Судя по всему, это самая важная речь, которую придется произнести. Даже важнее сессии или самого бакалавриата…       Вдох, выдох. Глубокий вдох, наполняющий легкие под завязку. Ну, понеслась, родимая. — Чего ты этим добьешся?       Укоризненный, глубокий и едва-едва сочувствующий взгляд. Все, что угодно, кроме ненависти с гневом и мольбы. В первом случае тебя возненавидит террорист еще больше, во втором возьмет власть над тобой полностью.       Тем временем парниша, не сводя меня с прицела, ответил: — Много чего.       Как же бесят эти однотипные ответы даже зацепиться не за что.       Почти уже проклял весь универ с преподами, деканами и одногрупниками за это дерьмо — приспичило же именно сегодня, именно в это время сессию устроить, вот блин теперь и умри тут — как он еще добавил: — Не страшно?       С удивлением оглянул его, и заметил, что на печальном лице впервые вышло что то вроде улыбки. Кривой, больше похожей на кровожадный оскал.       Недолго мне пришлось думать — ответ был виден в этих мурашках, легкой дрожи и судорожно сжимавших поручень пальцах, дабы не растянутся здесь от потери равновесия — в лучшем случае. — Есть немного.       И не дам ему возможности договорить: — У тебя есть причины, почему ты так поступил?       Это был дерзкий и резкий вопрос, за что сразу поплатился, словив холодный, как пуля, ответ: — Не твоего ума дело.       Сразу видно, этот безобидный вопрос сильно его задел. Надо быть с этим осторожнее.       Он подошел еще ближе ко мне, а в следующую секунду я уже лежал на своем месте, однако теперь у меня был вид на полутусклые лампочки верха вагона — все лучше, чем грязь под носом. Шаги отдалялись, но не так сильно. Казалось, он расхаживал на одном месте. Скосив глаза и на максимум выгнув шею, смотрю на него. Он вновь угрюм и пугающе странен. Видно, что ему не так много, чтобы быть опытным, но и не так мало, чтобы можно было бы обвести вокруг пальца.       Вдруг он остановился, перехватил поудобнее пистолет, и уставился на часы на руке.       Холодное предчувствие сжало душу в кулак и выбросило куда то в сторону.       Он подошел ближе, и прицелился куда то за спину. Смотрю и обомлел — там был девятилетний мальчик с матерью. Та с потекшей тушью от рыданий прижимала его к себе, как будто это могло его защитить от жестокой реальности, а сам он испуганно искал убежище в ее руках.       Парень в черном был настроен серьезно, ибо выглядел еще угрюмее, чем раньше. Вагон наполнило скорбное предчувствие первой пролитой невинной крови.       Это невозможно терпеть.       Когда он потребовал мальчику встать, и уже был готов спустить курок, я не выдержал. Что то взбунтовалось, и от инстинкта самосохранения не осталось ни следа.       Надеясь не впасть в обморок, загородил собой испуганного дитя. Все внимание было приковано к нам, и это пугает. Но страх сейчас мне враг, так что лучше гнать его прочь отсюда, к чертовой матери. — Не смей убивать детей!       Как то неожиданно для меня грубо и больно прозвучало как будто вырвалось из самых темных глубин измученного сердца. Непонятно, что именно это было — что то чистое, оставшееся в бренной душе со времен раннего детства, или же простой человеческий эгоизм. Хотя, гадать смысла не было.       В ответ мне было лишь молчанье, но после он все-таки удостоил меня ответом: — Не мешай мне. Это моя работа, не твоя. Иначе ты следующий.       Все окружающее затаило дыхание в ожидании ответа. Впрочем, не стоит заставлять долго ждать: — Это жестоко.       И понеслась по кочкам… — Жестоко убивать совсем детей, ибо они даже толком не пожили, а уже вынуждены умирать. Смотри, как много страха в их глазах. — вдох, выдох, — это слишком тяжело ляжет на совесть после…       Стук сердца уже наверное слышен на всю округу, если не на район. Уже не думаю о чуде, но желаю оттянуть время до того, как сюда прорвется полиция. Она придет, унюхает здесь криминал. Ее топот уже слышен, еще немного и…       А он, этот странный паренек, лишь молчит, не убирая с меня дуло пистолета. А затем…затем он выдал то, что я точно не ожидал. — Хорошо.       Но радоваться победе мне оставалось недолго. Ибо он недоговорил: — Вместо него я убью тебя, как и говорил.       Ледяное осознание было не на много быстрее смертоносной пули.       Зашатавшись, рухнул на колени с продырявленной башкой. Перед глазами все поплыло алыми разводами. Вот и все, приплыли…       В этот же момент в вагон ворвался хорошо вооруженный отряд полиции. Народ облегченно вздохнул, все еще отходя от вида убийства. А тот паренек лишь бросил на пол ствол и зарыдал от осознания провала…

***

      Мерное жужжание накаленных ламп придает заваленному бумагами кабинетику еще более серую атмосферу. Подумать только, что здесь, где воздух состоит из пыли и бумаги, а цветы на Богом забытом окошке устраивают набеги на друг друга ради воды, можно находится. Но не только находится, но еще и разговаривать. Двое вели диалог, разгребая между делом кипу документации, и обсуждая недавний случай: — Итак, в тот день обошлось всего одной жертвой — начал более высокий и гладко выбритый мужчина в шикарно идущей ему форме полицейского, но тут же был перебит собеседником: — Быть не может, Вась, это же был Лешинов под крылом самого Гончака! Тут и тысячей бы не обошлось, а ты мне втираешь какую-то дичь!       Несколько визгливый голос ярко контрастировал с невысокой, приземистой и явно не отказывающей себе ни в чем фигурой.       Взяв отдельную папку в руки, «Вася» продолжил: — Миш, у нас есть много свидетелей плюс камеры. К тому же… -_ он замялся — это действительно одна потеря, но какая…       Его опять перебили. — Какая, какая — поддразнил толстокожий «Миша» — подумаешь, убили. Дело житейское, что уж тут поделаешь.       Переигрывающее философское выражение ужасно сочеталось с горящими, всегда прищуренными глазами. — Миш, это не просто потеря. Это…       Удивительно, как такое обыкновенное в отделе полиции явление может повлиять на самых стойких. Набрав в себе силы, он продолжил: — Этот парень был из тех, кто просто любил жизнь. Он конечно не был заядлым отличником и вообще был не шибко умным, но…таких милосердных и справедливых людей нам жутко не хватает. Стоит поучиться у него этому…       Миша скептически глянул на него: - Ты еще говорил, что он ехал сдавать сессию...       В ответ услышал лишь устало-скорбную фразу: - Он сдал этот экзамен на высший балл ценой жизни...не слишком ли это много?       Миша хмыкнул, не проявляя никакой гуманности: - Не, немного.       На большее у старого служителя закона не хватило сил — слишком хорошо он знал этого юношу.       Жужжание ламп осуждало оставшегося один на один с бумагами толстяка.