девочка с изрезанными запястьями.

      Девочка с изрезанными запястьями

Пролог.

Жизнь моя никогда не была какой-то примечательной. В подростковые годы свои любила «украшать» несчастное тело своё порезами тонким лезвием. Мелкие капли крови, казалось, доставляли мне облегчение тогда. Самоубийство вовсе было мечтой, а тонкие сигареты с ментолом, какие полюбились мне благодаря возлюбленной мною девушкой, о которой я и собираюсь рассказ вести далее, были мечтой для меня тогда. Тогда не думала я о будущем своём, а когда и думала, что случалось настолько редко, что с невероятным усилием пытаюсь я вспомнить это сейчас, я считала, что судьба точно не уготовила уж слишком много счастья для таких как я. Учась в старшей школе посещала кабинет психолога местного психиатрического диспансера я чаще, быть может, чем уроки, недолюбливаемой нашим классом, учительницы белорусского. Мой внешний вид был непривлекательным не только для меня, в пору моей низкой самооценки, но также и по причине реальной ситуации. Спутанные кудрявые волосы неясного цвета вымытой зеленой «Тоники», вечно красные от продолжительных истерик глаза, украшаемые не смытым иногда по несколько дней макияжем и серо-фиолетовыми синяками из-за недосыпа, выглядели поистине зрелищем не из прекрасных. Одним утешением для меня была хореография тогда, однако и мечты о профессии хореографа были уничтожены моими родителями при самом первом появлении её. Танцы были моим единственным утешением для меня тогда. Именно там я и встретилась с девушкой, которая сделала меня тем, чем являюсь сейчас я.

Булавка на запястье.

На одной из тренировок с новой командой всё моё внимание было обращено лишь на булавку на запястье какой-то девушки, чьё лицо было столь же измучано жизнью, как и моё. Я видела в ней что-то до боли знакомое. Чем-то она напоминала мне меня саму. Однако, забегая вперёд, скажу, что жизнь её сложилась куда хуже, чем у меня. Улыбка, казавшаяся мне тогда настоящей на самом деле была лишь маской, что бы скрыть разрушенный до кучки красных кирпичиков внутренний мир. Руки были исполосаны белыми шрамами от такого же тонкого, как у меня самой лезвия, да и макияж не особо отличался от моего. Переживания за жизнь незнакомки накрыли меня с головой, как волной. Никогда прежде не чувствовала я подобного. Ранее я всегда была равнодушна к незнакомцам и лишь об особенно близких, каких было совсем немного, переживала я. Чуть позднее узнала я её имя. Мария. Мария Грехорт. В ночи, не придавая особенного смысла своим действиям, я повторяла её имя. Шепотом, будто это жутчайшая тайна сотворения мира. С наслаждением, будто это самый сладкий мёд для меня. Вскоре мы начали общаться. А уже спустя пару дней я поняла, что Мари стала мне слишком близка, и ворвалась в моё сердце также быстро и неожиданно, как герой нового аниме. Будто моя жизнь, всего лишь нарисованный японскими художниками мультфильм. Наша дружба была прекрасна. Она понимала меня с пары слов, а я постоянно старалась поддержать её в её сложных отношениях с отцом. Точки, что она ставит в конце любого предложения, уже не казались мне столь пугающими, а напротив были для меня особенностью, уникальной чертой этой девчонки с изрезанными руками. Я читала её фанфикив ночи, восхищаясь её стилем и волшебными описаниями. А уж её сюжеты были столь неповторимы, что моё сердце билось в раза два быстрее чем обычно, грозясь раскрыть мои ночные действия родителям. Сейчас, вспоминая это всё, я не жалею о тех временах, а наоборот вновь ощущая ту мою окрыленность и детскую беззаботную влюблённость в Мари. Грехорт не была модельной внешности, но её простота привлекала меня куда больше этих моделей. Мне нравились её волосы, которые она так часто перекрашивала, губы, искусанные во время очередной панической атаки, фигура, что она так ненавидела. Каждая наша с ней прогулка была похожа на предыдущую, как фильм, персматриваемый уже в тысячный раз. И каждый раз концовкой нашего фильма отказывалась бутылка чего-то алкогольного и моя истерика.

Хеллоуин.

А позже был хеллоуин. Лучший хеллоуин в моей жизни. Тот самый день, о котором я никогда не жалела. Тот самый день, когда я целовалась с тобой. Мы сидели на моей кровати в полной темноте. Наслаждались друг другом. Рядом с ней я теряла голос. Ком в горле становился поперек, мешая даже дышать. Я не умела улыбаться рядом с ней, потому что я знала, как она была влюблена в других. В тех, из-за кого все её запястья были вечно изрезаны тонким лезвием. Тем самым «Спутником», что продавался за сущие копейки в одном из магазинов с бытовой химией. Все эти воспоминания в сию минуту, когда я пишу данный текст, зная что его никто, кроме пары моих близких, ещё с тех времен, друзей, как и прежде, заставляют мое сердце сжиматься в клубок, но не такой, из каких вяжут бабушки, сидя в кресле-качалке и смотря старый телевизор, больше похоже на тот, в какой спутывались мои волосы по утрам, пока я не обрезала их, следую опять же за мечтой понравится Грехорт. Руки трясутся, из-за чего очень многое приходится исправлять на старом, ещё с времён моего общения с Мари, заклеенном потрепанными наклейками, ноутбуке. Те детские чувства не забыть мне уже никогда, пожалуй. Хотя, что только не делает с людьми старость. Впрочем, не думаю, что вам интересны мои чувства сейчас, и вы лишь ждете пока я продолжу своё повествование о девочке с изрезанными запястьями. Жизнь человека состоит из «черных» и «белых» полос, и никогда не бывает бесконечного счастья, как и беспросветной депрессии быть не может. Так и Хеллоуин, в какой я была особенно счастлива не мог продолжаться вечно, как я бы того хотела. В тот же день вечером, я призналась тебе в чувствах своих. Рассказала без утайки, что чувствую к тебе, на что ты лишь ответила «не могу сказать то же». Мою боль в тот день не могу я описать никакими метафорами. Я была сломлена. Я нанесла в ту ночь не один порез и даже не два, их было гораздо больше. Но даже после всего того, что сделала я тогда с собой, физическая боль не заглушила моральную даже наполовину. В ушах шумело, а слезы лились без возможности остановится, пока вся жидкость в организме наконец не закончится. Ту ночь я провела без сна. Я лишь захлебывалась в твоих фанфиках, что были всегда с несчастливым финалом. Смерть основных персонажей, упоминания самоубийства, несчастливый финал и смерть второстепенных персонажей, на крайний случай – метки без которых не могла обойтись ни одна работа Грехорт, что писала под ником Алексей Гумилёв, в честь своего любимого поэта Николая Гумилёва, чьи стихи я учила наизусть в особенно бессонные ночи.

12 дней.

После очередная ссора из-за этих самых порезов и бутылки гаража, что я выпила, заливаясь слезами из-за Марии. А дальше 12 дней полных апатии, порезов, крови, личных дневников, фанфиков, песен, слёз, истерик и на крайний случай поцелуев с полузнакомыми девчонками, похожими на неё. Но все не то. Она особенная, её поцелуи это нечто другое. Нечто нежное, с легкими, но осторожными укусами, сладкие от вишневого гаража, но горькие от пары недавно выкуренных сигарет. А потом те самые слова, что, врезаясь в мои память, режут по тем самым старым шрамам прямо на сердце. 17 ноября- дата, которую я ненавижу всей душой. «прости.» «я был влюблен.» «в тебя.» Она былатем самым ядом замедленного действия. Ядом, что убивает медленно, проникая в сердце медленно, сжигая на своем пути всё. Но оставляя в грудной клетке то самое чувство счастья и детской влюблённости. И каждый вечер снова одно и то же. На глазах слезы, а в дрожащих руках телефон, где я пишу ей очередное милое послание, как я любила тогда делать. Моей привычкой стало писать Мари «спокойной ночки» каждый вечер. И каждое утро ждать её пробуждения и всегда одинакового смс «утречка.». Грехорт единственное, что меня успокаивало в тяжелые времена, но и то, что иногда создавало эти тяжелые времена. Как сейчас помню вечера, когда во время очередной нашей ссоры из-за лишнего бокала вина я, негромко всхлипывая, наносила порез за порезом. Помню, как тушила сигареты (те самые квин с ментолом, о которых Грехорт запрещала мне писать) о тонкие запястья на которых красовались то красные, то белые, зажившие, порезы. Тренировки, истерики, школа, вконтакте и дым... Память выдаёт обрывочные воспоминания, общее между которыми лишь то, что всегда в мыслях была Мария...

Дождь.

За окном барабанит мелкой дробью дождь. Неспешно открываю глаза и тут же тянусь за телефоном в надежде прочесть привычное «утречко.». Но вместо этого вижу лишь стоку уведомлений, полную каких-то ненужных мне сейчас сообщений, но ни одного от неё. Возможно спит ещё… Часы тикают и давят на раздраженный ожиданием мозг. Уже 15.37. Тревожность накрывает с головой. Неясная белая пелена застилает глаза. Контакты. «мой Чонгук». Гудки глухо разбиваются об подкорки сознания, давят на мозг, а тревожность всё нарастает. Ответили. Всхлипы… И звонок будильника. Резко открываю глаза. Выключаю уже надоевшую «Arcade». В голове пусто. Плюхаюсь на кровать обратно. Отпечатком пальца разблокирую, тут и там поцарапанный, а местами и разбитый, телефон. Глазами ищу в строке уведомлений сообщение от Грехорт. Но тщетно. Спит ещё моя принцесса. Она ненавидела, когда я так ее называла, а мне так нравилось называть её своей. А принцессой она и вправду была. Все эти нежные, осторожные движения, но иногда и резкие, и твердые, прекрасный вкус в алкоголе и одежде, тонкие сигареты в длинных, таких же тонких, как и сигареты, пальцах делали из неё эту самую принцессу. Отчего-то сердце отбивало бешенный ритм, а сознание то и дело выдавало флешбеки из того самого сна. А за окном барабанил дождь. Точно, как во сне. Может я и не проснулась ещё даже? Часы давили на сознание громким тиканьем. Проходит час, два, три… постоянно поверяю строку уведомлений, но все так же тщетно. Какие-то глупые сообщения от подруг, предложения познакомиться, уведомления о новых постах, но всё так же ничего от «девочки с изрезанными запястьями». Сижу с ноутбуком на кровати и пишу очередной фанфик о юнминах, ведь она так их обожала. Так радовалась, когда я выпускала новую идею о них, так обожала мои короткие драбблы об этой парочке, а я просто любила её радовать. Я просто любила её. В сердце так безумно жжёт от всех этих воспоминаний, словно ожог от потушенной об запястье сигареты. А на часах тем временем уже 15.37. Как и в том сне… И я так же набираю её номер от сжирающего изнутри беспокойства. Клише накрывает как лавина. Гудки. Всхлипы. - Маш? что случилось?,-тревожность перекрывает дыхание. - это,-всхлип,- её мама. - а где мари? - она покончила жизнь самоубийством. Спрыгнула,-всхлип,- с крыши. Я задыхаюсь. Мыслей много. Слишком много. В голове туман. На глазах белая пелена слёз. Звонок сбросили. Падаю на кровать. Слишком тяжело. Слишком больно. Больно. Ужасно. Почему она? Почему именно ОНА?! Моя несбыточная мечта, моя принцесса, моё сердце… Что же случилось? 19 этаж нашего заката. Последующие несколько дней были пыткой. Я просыпалась без эмоций. Глотала привычные таблетки антидепрессантов, которые давно уже не помогали. В голове было совершенно пусто. Лишь на сердце боль. Бесконечная, ноющая, беспощадная боль. В наушниках е любимые песни. На экране телефона, как и прежде, её фото. В мыслях лишь самоубийство. Спустя 7 дней, что тянулись для меня, пожалуй, целую вечность, наполненную лишь болью и слезами, кровью и криками в подушку по ночам, на протяжении которых я старалась не показывать дома своего состояния, говорила, что я порядке, но, думается мне, что матушка, знавшая меня тогда уже 16 лет, наверняка понимала моё состояние,нет, я не говорю, что она могла прочувствовать то, что чувствовала я тогда, я лишь думаю, что она понимала, что я слишком тяжело переживаю смерть Грехорт, я стояла на балконе 19-ого этажа, закуривая уже 9-ую сигарету квин, что она так обожала. В наушниках играет излюбленная ею «Ultraviolence». Это был последний день моей жизни. По крайней мере я так думала тогда. Свешиваю ноги с балкона и любуюсь закатом. Он бы ей понравился. Она любила закаты. Поэтому полюбила их и я. Сделав последнюю затяжку, лечу вниз. Закрываю глаза и наслаждаюсь считанными секундами полета к смерти. Но жизнь не так проста, чтобы отпустить меня просто так, поэтому следующее, что помню я это свет больничной палаты, и раздражающее пиканье приборов. Но глаза открыть не могу. Я и имени своего вспомнить не могла тогда. Не то, что об истории с Грехорт. Вам, верно, интересно как вспомнила я обо всём этом и почему решила рассказать о девочке с изрезанными запястьями. Я расскажу, но прежде я поведаю вам о жизни моей на протяжении тех несчастных 9-ти лет, сколько не помнила я о Грехорт. Возможно внимательный читатель заметил, что после своей временной смерти провела я 9 лет, не помня ровным счетом ничего о Мари и её былом существовании, ровно столько же, сколько выкурила сигарет я перед падением с того проклятого 19 этажа. Цифра 9 значит много для меня, но это немного другая история.

Наша с ней история, но уже без неё.

Вам, верно, это не интересно вовсе. Вы ждёте, наверно, рассказа моего о том как вспомнила я о девушке, что так важна была мне в мои несчастные 16 лет, о девушке, что занимала все мои мысли, порой не давая дышать, о той, из-за которой начала курить и изрезала запястья бесконечными полосами от лезвия. Я расскажу вам. За эти 9 лет я успела окончить университет в Париже, который она так обожала, стала журналистом популярной газеты тут. Все это сделано было мной неосознанно. Я на подсознательном уровне уже мыслила как она. Тот же красный беретик. Такой же вечно чёрный гардероб и многочисленные подвески, не несущие в себе особого смысле. Ну не считая некоторых, конечно. Одно лишь, что поражало абсолютно всех окружающих меня людей — меня вовсе не интересовали отношения. Однажды, прогуливаясь по одной из старых улочек дождливого Парижа в красном беретике и чёрном пальто мой взгляд привлекла чёрная фигура, что находилась на крыше одного из самых высотных зданий в этом не очень новом, но от этого не менее привлекательном районе. Это была девушка. На глаз я бы дала ей лет 16. Прямо как мне в годы той истории с Марией. В руках её тела сигарета, на голове красовался беретик, такой как у меня. Отличался он лишь цветом. Он был пепельно - чёрным. Она делает шаг ближе к краю. Ещё один. И с последним шагом падает в пропасть, а в моей голове в миг, пока девушка летит навстречу смерти, рушится стена, что отделяла моё сознание от воспоминаний о Марии Грехорт. В голове мелькают миллионы обрывков воспоминаний о ней. Боль от такого количества информации становится все больше и больше, и вскоре я уже вою от её невыносимости. Люди толпятся вокруг меня, взвывающей боли, что усиливается от их громких криков, и девушки, чьё бездыханное тело лежит в луже красной жидкости, что люди называют кровью. В голове лишь ОНА. Все мысли только о Грехорт. Все воспоминания о Мари.

Конец — это только начало

. Начало жизни моей в том самом бессилии, полном ментоловых сигарет и чувства вины. Боль не утихала ни через месяц, ни через год, ни через два. Чувство вины заглатывало меня ночами, не давая спать. А если и спала я, то сны были мои ужасны. Кошмары о смерти Грехорт преследовали моё сознание. Вскоре я начала вести дневник, но записи были в нем до боли одинаковы. Везде я писала о том как соскучилась, о том как виновата, как ненавижу я себя. Спустя несколько лет я не выдержала. Боль выиграла. Я в ванной, в руках лезвие, в глазах пусто. Веду лезвием по тонкой коже на запястье. Больно, но эта боль не заглушить боль ту, что пульсирует в голове безостановочным ручьём, таким самым, каким сейчас лилась кровь из в скрытой вены. Веду ещё полосу. И ещё. Уже тринадцать. Восемнадцать. Глаза закрываются. Вытекает. Мир темнеет, а я теряю сознание и падаю в бездну. Но мне не привыкать.