Edge of the blade.

            Вопросы о разного рода зависимостях для рок-звезд — нечто привычное и обыденное. Может, не в каждом интервью такие попадаются, но спрашивают однозначно часто. Обычно Нил таинственно отмалчивался, дескать, не их это дело, а лишь его проблемы, если они и есть. Не был он слишком открытым, и подробности о своей жизни предпочитал держать если не в тайне, то, по крайней мере, не выставлять на всеобщее обозрение. Обычно подобные вопросы не заставляли его задумываться, но все когда-то кончается.       Вот и беспечное существование закончилось, когда подобный вопрос он задал себе сам. Вроде ничего лишнего себе не позволяет, курит и пьет, конечно, но кто этого не делает? Но и без этого он вполне может прожить. Зависим ли он от музыки? Смешно сказать, конечно же да. Иначе он бы не стал играть в группе, не стал бы работать до посинения, и еще полчаса после него. Ни один хоть сколько-нибудь профессиональный музыкант не может без музыки. И все же была одна вещь. От этого всегда сердце спотыкается и пропускает удар, а тело пробивает мелкая дрожь, от этого на душе становится тепло, а начинать свое соло без протяжно-умоляющего восклицания и короткого жеста рукой в свою сторону не то чтобы некомфортно… Непривычно, странно. И очень неуютно, будто как-то одиноко. Нил привык к тому, как реагирует его организм на это, но не может не задаться вопросом, зачем его вокалист делает это из раза в раз. Хотелось припереть его к стенке, выловив в одиночестве в полутемной после концерта гримерке, или за очередным клубом, или в переулке рядом со стадионом и, глядя в океанической глубины темные глаза, прямо задать этот волнующий беспокойную душу музыканта вопрос. Но Стив, всегда так беспечно улыбающийся на взволнованный и почти что голодный взгляд Нила, от вопроса убегал, ускользал будто в другой мир, стоило только концерту отгреметь. Поклонившись, он убирался со сцены первым, не обременяя себя возней с аппаратурой, и успевал заснуть на продавленном диванчике, вымотанный выступлением. А будить спящего Нилу не слишком хотелось.       И все же любому, даже самому безграничному терпению однажды приходит конец. Терпение Нила было далеко не безграничным, поэтому сдался он уже к середине тура, и вместо того, чтобы добираться до отеля и обессиленно падать на кровать, он обессиленно упал на диван в очередной гримерке рядом с мирно сопящим Стивеном. Упал, чтобы битый час просидеть рядом, наблюдая за тем, как дрожат густые ресницы в свете треснутой лампочки под потолком, и заснуть самому, даже не заметив этого.       Ему снилось… Даже не снилось, чувствовалось, что-то очень теплое и нежное, похожее на мягкие прикосновения почти горячих ладоней к плечам. Проворные пальцы зарылись в густые волосы, отбрасывая их за спину, и рука на плече сжалась чуть сильнее, чтобы в следующий момент бесцеремонно потрясти, приводя в чувство.       — Нил. Эй, Нил, просыпайся, — вполголоса твердил Стив, тряся своего товарища по группе за плечо. Он, в отличие от гитариста, излишней вежливостью не страдал. Только не тогда, когда до закрытия клуба, услугами которого они воспользовались, оставалось жалких — он посмотрел в сторону и напряг зрение, разглядывая циферблат часов, — всего двадцать минут. — Давай, Нил, проснись…       — Чего… Стив? — Гитарист мгновенно встрепенулся, вперив в коллегу постепенно проясняющийся взгляд. — Нам надо поговорить.       — Давай позже, прошу. Сейчас нам надо уходить отсюда. — В тихом голосе вновь прорезается этот умоляющий тон, и по коже бегут мурашки. Впрочем, они становятся постоянными гостями, ничего общего не имеющими с состоянием мыслей, когда они все же выходят на ночной воздух.       Стоять в переулке и курить — это, определенно, могло бы быть очень романтичным, если бы не озноб и вырывающийся изо рта пар, теряющийся в табачном дыму. Нил крупно вздрогнул и посмотрел на небо, изрезанное, словно лезвием, путаницей проводов. Стивен стоял достаточно близко, чтобы чувствовать его присутствие, но все ещё слишком, слишком далеко. Хотелось бы ближе. Хотелось бы, чтобы кожа к коже, и считанные миллиметры между разгоряченными телами, но не сейчас. Явно не здесь.       — Так о чем ты хотел поговорить? — спрашивает наконец Стив, вернувшись от мусорного бака, в который донельзя культурно выкинул свой окурок. Он не замечает, как оказывается прижатым к холодной кирпичной стене, а заметив даже не пытается сопротивляться.       — Зачем? — полушепотом спрашивает Нил, наклоняясь к его уху и выдыхая эти слова почти в теплую кожу. По спине пробегает приятная дрожь, и вокалист лишь улыбается. Его проворные пальцы вновь оказываются в густых кудрях и тянут назад, заставляя отстраниться. Он также наклоняется и смотрит в потемневшие от едва сдерживаемых эмоций глаза. Вопросом на вопрос отвечать не слишком вежливо, но Стив отвечает.       — О чем ты? — Невинно так, будто не понимает, хотя догадывается, обо всем догадывается. Нил сдавленно выдыхает, уговаривая себя не злиться.       — Зачем? К чему каждый раз звать меня по имени, зачем ты это делаешь? Почему именно я?       — Может, — Стив подаётся вперёд, и теперь между их губами лишь несколько сантиметров, — может, я хочу, чтобы все видели, какой у нас в группе замечательный гитарист?       — Сукин сын… По лезвию ходишь. — Нил готов плавиться от подобного с собой обращения. Готов, но не показывает этого. А после руки в волосах пропадают, и он открывает глаза, наблюдая за тем, как Стивен отходит от стены и виновато улыбается.       — Пойдем, Нил. Нас, наверное, заждались.       И гитаристу ничего не остаётся, кроме как последовать за ним.