«Не могу жить — ни с тобою, ни без тебя»

      «Моя тень упала на темно-красную кирпичную стену. Она смотрела мне прямо в самую душу, копируя каждое мое движение. Словно устраивая мне главное итоговое испытание. Увлеченная музыкой, я начала танцевать, глядя в лицо своим демонам. Оковы спали. Страха нет. Моя тень танцует джаз.»— Марина Матисс. Ни вывески, ни ярких названий. Выдержанный английский стиль. Этот старинный бар с красивой архитектурой, построенный ещё в годах девяностых, привлекает к себе внимание парня, спокойно идущего поздним вечером, флегматично настроенного и какими-то мыслями загруженного. Ночной Страсбург прекрасен и изыскан. Он словно опасная, неукротимая пантера с сияющими глазами в полумраке и поглощающими своей убийственной красотой. Нельзя гулять ночью в одиночку, так учит действительность, но Дазаю наплевать. У него напрочь отсутствует инстинкт самосохранения, ему нужно чувствовать хоть что-то в этой жизни, кроме безнадежной пустоты внутри своего тела. Зайти или пройти мимо?.. Дазай привык рисковать. Он делает свой выбор, ведь шататься по прохладным улицам — не шибко удачная идея, а идти в отель — откровенно не хочется. Детектив заходит внутрь и видит, что ремонт здесь всё-таки сделала его бывшая коллега создала из обычного старого помещения вкусную конфетку, манящую и ласкающую взгляд. Всё новое, отполированное, без царапин и «старых воспоминаний», лаконичное, выдержанное, а ещё ярко выражающее почерк его старого друга. Бар сделан именно под английский стиль, так видимо сама хозяйка пожелала оставить и завершить начатое. Да, Дазай был здесь года три назад, когда он ещё не имел такой популярности как сейчас. Тогда было всё намного проще, менее утонченно, менее роскошно и привлекательно. Его старый друг постарался. Когда дверь за его спиной захлопывается, Дазаю удается увидеть в просторном затемненном зале нескольких посетителей, сидящих за редкими столиками, в компании или без, красивую барную стойку, будто отполированную до блеска, а за ней Осаму замечает её. Перед ним стоит темноволосая девушка-бармен и по совместительству хозяйка заведения, натирающая бокалы какой-то белоснежной тряпкой. Чутким слухом слышится позвякивание стаканов, характерный «чирк» зажигалки и размеренные, тихие, едва уловимые обсуждения. Здесь нет дебоширов, нет хулиганов и буйных алкоголиков, только морально-душевные калеки, никого более. По всему помещению раздаётся спокойная, умиротворяющая мелодия, словно дергающая за ниточки души. За спиной бармена расположились многочисленные пестрые, цветастые бутылки с разными видами элитного, очень дорогого алкоголя: на любой вкус, желание и прихоть. Их этикеты приковывают к себе взгляды всех посетителей, им хочется попробовать всё и сразу, но нужно начинать всегда с чего-то одного, что очень часто удручает. Приглушённый свет, небольшие лампочки по всему зданию развешаны так, будто они мерцают подобно звездам на черном полотне ночного неба. Таинственная и загадочная атмосфера снимает всякий груз с плеч, посетитель влюбляется сразу же, как только понимает, что это то — чего он так долго в душе своей желал, искав это место холодным поздним вечером. Осаму — один из. Он искал что-то, что сможет его хотя бы на пару часов воскресить, даже если будет болезненно, даже если будет непосильно. Дазаю нравится эта таинственная, немного расслабляющая атмосфера. Окружающая обстановка действует на него так всепоглощающе, что всё повседневное, омрачающее его существование отступает на второй-третий план, перестаёт беспокоить и волновать. Всё остальное начинает казаться таким бессмысленным и пустым, ненужным и нелепым. Это и замечает хозяйка бара, его старый друг. Осаму подходит ближе к барной стойке, протягивает руку, а её в ответ пожимает чужая, сдержанно и крепко. Силы ей не занимать, всегда была роковой женщиной с убийственным характером.       — Доброго вечера, — сразу же здоровается бармен, Дазай, прождав ещё минуту, уселся на высокий стул напротив неё, — что тебя привело сюда, Осаму Дазай?.. — детектив снова замечает этот появившийся акцент, вспоминает, что девушка уже очень давно живёт во Франции, а не на родине — в кровавой Йокогаме. Он и не задумывался — сколько лет назад она переехала? Сколько лет назад ушла из Вооруженного Детективного Агентства?.. — Мы давно не виделись с тобой, коллега.       — Здравствуй Йосано, — здоровается Дазай, немного приподнимая уголки губ. Осаму редко улыбается — Акико это знает, как никто другой. Но и детектив рад её видеть, как, собственно, и она его, — ты хорошо здесь всё обустроила с последнего моего визита, не думал, что у тебя получится сделать так, как ты запланировала в самом начале. Это заслуживает похвалы.       — Ты не силён в ней, вроде, похвалил, но чувствую какую-то толику обиды на тебя, — хмыкает девушка, отставив от себя отполированный бокал, берет в руки другой и начинает уже его натирать. Йосано старается не шибко глазеть на бывшего Бессердечного Пса, но любопытство рвётся изнутри, — Какой судьбой сюда? Не знала, что ты приедешь во Францию вновь.       — По работе, недолго здесь задержусь, — лаконично отвечает Осаму, попутно рассматривая красивые этикетки за спиной бармена. Замечает дорогое красное вино, что так сильно любит Он, в душе снова что-то переворачивается кверху дном. А швы от глубоких ран начинают рваться и расходиться в разные стороны.       — Дазай, в моем заведении нельзя оставаться трезвым, а не то атмосфера совсем испортится, поэтому… — Акико предполагает что может быть причиной такого состояния её старого друга, но предпочитает тонко намекнуть об недолгом, кратковременном исцелении. Алкоголь всегда лечил раны лучше всяких медицинских штук. Физические или душевные — разницы особой нет. Бармен действительно рада видеть Осаму; рада, что он всё ещё не сдох в какой-нибудь канаве, как мечтал бывший мафиози раньше. — Что ты хочешь выпить? — усталость виднеется в её темных глазах, а на губах красуется печальная улыбка, на душе тоже неспокойно.       — Выбери на свой вкус, ты всегда хорошо разбиралась в выпивке.       — Тогда… к твоему настроению подойдёт шотландский виски?       — Конечно. Через секунд двадцать-двадцать пять перед Дазаем уже стоял стакан, наполненный на одну треть янтарной жидкостью, а в ней спокойно плавали небольшие кубики льда. Сама девушка отлучилась, подойдя к другим посетителям. Осаму смотрит на свой стакан, берет его привычно забинтованной левой рукой, подносит ближе к носу, желая почувствовать его аромат, а после делает небольшой глоток. Сойдёт, решает он.       — Ты кого-то ждёшь?.. — вернувшаяся Йосано, подмигнув, кивает в сторону выхода и пристально наблюдает за реакцией старого друга. Девушка ещё в самом начале заметила, как Осаму бросает такие наполненные какими-то эмоциями взгляды на дверь, открывающуюся с каждым новым вошедшим посетителем.       — Не совсем, скорее… Чувствую что-то… — Осаму тоже рассматривает её, пристально и непрерывно, скользит заинтересованным взглядом по женственному телу, по коротким волосам цвета антрацита, по чуть опухшим губам, блестящим на свету.       — Ты ведь непросто прилетел по работе, ведь так?.. — догадывается Акико, — Фукудзава не отправил бы тебя в Страсбург, да и дел в этом городе у тебя никаких не может быть, возможно, меня вернуть… Но Босс знает, что я откажусь, ни капли не раздумывая. Так зачем же ты здесь?..       — Скажем так… по личным причинам, — сдержанно хмыкает Дазай, приподнимая вновь уголки тонких бледных губ. А перед глазами видит родное недовольное лицо: голубые глаза, напоминающие ледяной айсберг, пушистые черные ресницы, рыжеватые брови, едва заметные бледные веснушки, аккуратный маленький нос, пухлые губы. Коварную родную ухмылку. Допив одним глотком оставшийся виски, Осаму делает шумный выдох, тяжелый, напряженный, непосильный. Через минуту детектив решает снять бинт с левой руки, где находится большое количество шрамов от глубоких порезов, расположенных вдоль и поперек запястья. Йосано, его старый верный друг, видит черную тату в виде небольшой цитаты, написанной на французском языке. Красивые буквы, глубокий смысл только для Двойного Чёрного, остальные же… Скажут, что это полнейший бред, схожий с абсурдом. Акико не говорит вслух, что она красивая и действительно показывающая всю глубину и бездонность этих неправильных отношений, девушка понимает это, решая промолчать. Осаму снова забинтовывает руку, скрывая это от чужих глаз. Дазаю не нужны эти бессмысленные слова какой-то нелепой поддержки или обычная констатация факта. Их отвлекает вновь открывшаяся дверь, новый посетитель заходит практически бесшумно, только и Осаму, и Акико поворачивают головы к входу сразу же. Машинально. Дазай чувствует его, телом ощущает, как сердце начинает с новой силой кровоточить.       — Мне стоит отметить этот день в календаре, ведь не каждый день ко мне в бар заявляется Двойной Чёрный в полном составе, — Йосано усмехается, скрывая свою нервозность под привычной надменной усмешкой, — давно не виделись, Чуя.       — Плесни мне самого дорогого вина, что у тебя есть, — голос Накахры хриплый, прокуренный, приятный тембр ласкает дазаев слух. Мертвые бабочки восстают, возрождаются подобно огненному фениксу.       — Ты не изменяешь себе, Чуя, — Дазай не смотрит на него, рассматривает свой пустой стакан, который в один миг из его рук забирает бармен, наливая вновь шотландского виски со льдом, — пришёл убить меня?..       — Как видишь, чертова скумбрия, пришлось поднапрячься, чтобы найти тебя в этой дыре.       — А за дыру ты мне ответишь сейчас, Накахара Чуя, — резко ставит бокал с красным вином Йосано, зло сверкнув глазами в полумраке.       — Не воспринимай это всерьез, дорогая, — Чуя делает глоток, поворачивая голову к бывшему напарнику.       — Не знаю, что вы здесь забыли оба, — обращается бармен к парням, что слушают её внимательно, иногда поглядывая друг на друга, будто это незаметно, — но я определенно рада вас обоих видеть… И хватит уже шифроваться, я не Мори и не Фукудзава, чтобы вас отчитывать за естественное. Ты, Чуя, даже не представляешь какую власть имеешь.       — О чём ты?       — Осаму Дазай никогда не улыбается, — подмигнула она парню с рыжими волосами, поставив между ними стеклянную пепельницу, — ты это знаешь. Чуя поворачивает голову к Осаму и видит легкую влюбленную улыбку на его бледных губах, и это выбивает воздух из легких, словно дает кувалдой под дых.       — Я сделаю для вас самые вкусные алкогольные коктейли, господа, — самоуверенно сказала Акико Йосано, а после посмотрела на Чую каким-то странным взглядом, затем перевела его на своего старого друга, — я знаю, о чём ты хочешь попросить меня, Осаму.       — Ты как всегда внимательна, Акико, — вновь улыбается Дазай и застывшему Чуе, и немного шокированному бармену, — пожалуйста, если это возможно.       — c'est l'insolent…* — девушка посмотрела на посетителей, обвела весь зал глазами, а после продолжила, — Осаму Дазай, не улыбайся мне, а-то ведь мне придётся пересмотреть свою позицию. Только для вас, милый, — уже обращаясь к Чуе, — этот вечер будет незабываемым. Йосано отлучилась, направляясь в неизвестную для Накахары сторону, а тот посмотрел на Дазая, продолжавшего быть в каком-то другом состоянии, непохожем и необычном.       — Какие позиции?       — Акико любит исключительно девушек.       — Что?..       — Коё, заюш, сыграй нашим друзьям мою любимую… — Йосано вернулась на своё место, с собой прихватив два красиво сделанных алкогольных коктейля, а после подмигнула и приглушила свет ещё больше, — Наслаждайтесь вечером, мальчики, не буду вам мешать, вы выглядите так, будто вам нужно обсудить захват пентагона.       — Ты слишком много фантазируешь, Акико, — усмехается Дазай и как только слышит стук каблуков, поворачивает голову к сцене. Весь бар наполнился красивой темнотой, и только небольшая сцена, стоящая напротив барной стойки, была освещена. Наступило минутное молчание, каждый смотрел на этот выступ, ожидая что-то потрясающе красивое, уютное, для души спокойное и такое нужное. А через минуту туда поднялась очень привлекательная девушка — высокая и стройная, с вишнёво-красными глазами и светло-алыми волосами. Они собраны в традиционный японский пучок, который удерживается тремя длинными золотыми булавками и другой заколкой для волос по правую сторону головы. Сама заколка состоит из светло-розовой пушистой, меньшей по размеру, красной ленты и орнаментов, с виду похожих на «фиолетовые глаза». Вместе они образуют пятилепестковый цветок, который и выполняет роль той самой закрепки по правую сторону. Она надела привычное розовое кимоно, покрытое тёмно-фиолетовыми узорами колокольчика, аккуратно завязанное бордовым бантом с белыми краями и светло-розовую мантию, которая становится темнее по цвету от линии локтя до пола. Макияж выражен красными тенями для век и светло-розовой помадой. Она — олицетворение японского стиля, их родины. Коё Озаки никогда не изменяет себе.       — Любимую? — спрашивает Озаки у своей девушки.       — Да, зай… Чуя опешил, а позже заметил, как Акико посмотрела на неё: у бармена влюбленные глаза, наполненные восхищением и неприкрытым обожанием, они смотрелись будто Инь и Ян. Это так прекрасно, так правильно, так хорошо. Чуя не знает, что именно он чувствует. Коё всегда была его наставницей, Накахара не видел её пару тройку лет, думал о ней периодически, надеясь, что у неё в жизни всё сложилось намного лучше, чем у него самого. Уход Озаки из Портовой Мафии выбил почву из-под ног Чуи, мафиози долго отходил от этого, глуша боль от потери элитным дорогим алкоголем, ища успокоение в драках и сражениях, но так и не находя полнейшего исцеления. Чуя видит её, не может насмотреться, она всё такая же, только более спокойная и счастливая?.. Коё начинает играть, а Чуя забывает как дышать, Осаму лишь улыбается, слыша любимый грустный джаз, ласкающий его слух. Дазай любит этот бар, не из-за старых двух подруг, а из-за этой великолепной музыки, которая буквально лечит душу. И почему-то Чую хотелось вылечить, эспер не знал — нравится ли ему такое, но попробовать всё-таки стоило. https://drive.gybka.com/q/%D0%B4%D0%B6%D0%B0%D0%B7+%D0%B3%D1%80%D1%83%D1%81%D1%82%D0%BD%D1%8B%D0%B9/— первая и вторая. (примечания автора, пожалуйста, послушайте. Я слушала аж девять раз, пока писала) Чуя слушает, забывая делать вдох и выдох, а Акико в своем углу довольно улыбается, сразу пряча улыбку, смотрит на Осаму Дазая и понимает, что этот парень заслужил своего личного спасения, который должен был, просто обязан услышать этот любимый грустный джаз бывшего Бессердечного Пса.       — Чуя, давай всё-таки поговорим? — предложил Дазай, посмотрев усталым взглядом на своего спутника по жизни. Осаму осознает, что впервые предлагает поговорить ему сам, но это действительно необходимо.       — Не стоит, Дазай.       — Чуу~я, прекрати быть таким.       — Каким?       — Фальшивым, Чуу~я.

🖤🕷️🖤

Сплетения вен на руках, одна из которых сжимает бокал с красной жидкостью из стоящей подле открытой бутылки дорогого вина, а другая упирается в стол, отстукивая пальцами случайный ритмический рисунок, завораживают, распаляют внутри Дазая жажду прикоснуться к ним, очертив каждую выделяющуюся линию. Они молча слушают грустный джаз, не произнося больше ни слова. Они здесь и не нужны, каждый понимает — в чём проблема, как её решить, как всё исправить. Только никто из них не спешит делать первый шаг навстречу другому. Чуя же из-за выпитого алкоголя понимает, что именно сегодня он как никогда хочет поцеловать эти чертовы губы, заглянуть в потемневший океан этих глаз и снова, и снова тонуть в них, уходя на самое дно, словно безнадежно и безропотно падая в бездну, не имея шанс на спасение. Или Дазай — его спасение?.. Спасение или погибель, Чуя уже не изменит своего решения, просто не сможет. Здравый смысл лопается от переизбытка чувств, как мыльный пузырь, и парня внезапно осеняет. Он понимает, что хочет Дазая до крайней степени безумия, до плотной пелены, застилающей глаза, до невыносимого, отдающегося мощными ударами по барабанной перепонке свиста в ушах, до предательски подкашивающихся ног. Хочет давно, но боится себе в этом признаться. Хочет так, чтобы потом не было сил даже дышать, чтобы было больно сидеть, лежать и стоять, но быть рядом этой ночью и если повезёт, то всю жизнь. Один раз предать свой разум, повинуясь сердцу. Этот грустный джаз заполнил все пространство, будто это только их мир на двоих. То, что Дазай чувствовал с другими людьми — ничто, если сравнивать чувства и эмоции, что испытывает Осаму сейчас с Чуей. Ему впервые нечего сказать. Чуя же всегда выбирал действие, а не слова.

🖤🕷️🖤

Двое молодых людей ворвались в едва освещённый тусклой лампой номер, остервенело целуясь и попутно срывая к черту всю одежду друг с друга. Дазай с жаром прижал Чую спиной к стене, придерживая его за плечи и не отрываясь от чужого рта ни на секунду. Начал нетерпеливо расстегивать пуговицы на чужой белой рубашке, но не сдержавшись, разорвал её к чертовой матери. Не нужно быть осторожнее с ним, Чуя по праву принадлежит Осаму, с ним можно быть тем, кем захочешь. Делать то, что вздумается. К черту все правила. Парень глухо и с придыханием мычит в поцелуй, водя руками по груди Дазая, иногда, сжимая ладони, ноготками в кожу впивается, как кошка жаждущая ласки, дразня и заводясь пуще прежнего, прижимаясь сильнее, пока одним движением его внезапно не развернули лицом к стене.       — Хороший мальчик, — жаркий шепот ласкает кожу, над ухом разносится судорожный выдох, по телу проходится волна возбуждения; Чуя открыто стонет, прижимаясь грудью к шершавым обоям, чувствуя томную слабость, как сладко стали подкашиваться ноги. — Подчинись мне, малыш. Накахара вздрогнул, когда почувствовал горячий влажный язык на своей ушной раковине, и как бывший напарник опалил её своим дыханием, укусив за мочку и принявшись жарко, до подкашивающихся ног, целовать блядские, развратные губы. Трепета добавила сложность разглядеть действия обезумевшего Дазая за своей спиной, и Чуе осталось лишь просто закрыть глаза и отдаться, даже не пытаясь гадать, где на этот раз коснется его Осаму, а тот любил подчинять тела других, заставляя желать большего, желать до скулящей мольбы себя ещё больше, своего собственного тела, обмотанного сплошняком бинтами. Чую не по-детски повело.       — Хорошо… — говорить нормально не получается. Чуя буквально простонал это в ответ и тут же прерывисто судорожно выдохнул. Накахара пытается зацепиться за что-нибудь собственными пальцами, но те не слушаются, предают своего хозяина, да и можно ли было зацепиться за голую стену?.. Разве что ногтями за новые обои, но это вряд ли… Дазай ещё помнит с миссий, что в некоторых номерах были и царапины от человеческих ногтей, и ободранные обои, наводящие на одну простую мысль: просто у кого-то была бурная ночь, возможно даже неделя. Пальцы Дазая непозволительно длинные, приятные, жестковатые, заставляющие лишь успевать громко сглатывать слюну вновь и вновь облизывать по-блядски губы.       — Хороший мальчик, — ухмыльнулся Осаму, — тогда давай проверим, насколько ты меня подготовился к нашей встрече, крошка Чу… Но мафиози надоели эти издевки, и он решил перехватить инициативу в свои руки. Дазай не против, никогда не был. Его ведет от такого бывшего напарника, детектив даже рад получить удовольствие и просто расслабиться, так, как он делал раньше с Накахарой. Хорошие воспоминания, красочные, пестрые, незабываемые. Сводящие с ума. Сколько бы Осаму не пытался выкинуть Чую из своей больной головы, ничего не выходило; всё ломалось и рушилось. Глаза не те, губы не такие, брови, ресницы, тело, волосы — всё было чужим, ненужным, бессмысленным. Абсурдным и неправильным. Никто не смог превзойти его по красоте, обаятельности, уникальности, привлекательности, неповторимости. Дазай мог выбрать любого, добиться и забрать на одну ночку того, кого только его тело захочет. Но даже не внешность играла большую роль, а сама душа… Только она не волновала Дазая, когда тот вбивался в худое тело чужого сладкого мальчика, представляя своего собственного, своего родного. Те парни были обычными шлюхами. А тот, чью душу хотелось приковать к своей собственной, напоминал запретный плод с дерзким и как пуля резким характером. Недосягаемым, космическим, нереальным. Любимым. Сейчас всё иначе. Дорожка влажных, обжигающих поцелуев пробежала вниз по шее, Дазай выгнул её, чтобы больше получить или насладиться удовольствием. Чуя ревнив и ненасытен, не скупится на кровавые метки, он желает доставить Осаму максимум ощущений, чтобы подняться с ним на небеса, чтобы эта неправильная привязанность подкинула их, заставила парить, быть воздушным, невесомым, эфемерным.        — Очень хорошо… От его глубокого дьявольского голоса Чуя сходит с ума, не осознавая, что сам теряет голову, забывая одну простую истину — здесь нет победителя, нет проигравшего. Есть только они. Дазай поводит своей широкой ладонью по чужому паху, вызывая у того блаженные стоны. Но потом резко прекращает любые махинации, да, черт возьми, он гребаный садист. Заставляет свою любовь скулить от неистового напряжения.       — Нет, нет, нет, не останавливайся! Накахара чуть по стенке не сполз от разочарования и мучительного пламени, по всему телу разгоревшегося, но смог найти в себе силы и издать лишь негодующий стон, ведь его бывший напарник, эта чертова скумбрия, совсем-совсем ничего не делает, но держал его при этом крепко, явно дав понять, что не только не отпустит, пока не услышит желаемое, но и не продолжит то, что сам же и начал.       — Пожалуйста… — снова проскулил парень, смотря в глаза Осаму, цвет которых напоминает темный, горький шоколад. Чуя тонет, захлебывается, идёт ко дну.       — Потрясающий… Дазай подхватывает его и несет его к столу… Странное чувство, кажется это называется дежавю. Детектив усаживает его на край, одним взмахом сбрасывает все ненужные принадлежности на пол и продвигает парня дальше, удобно устраиваясь между его ног и кладя руки ему на талию. Чуя, обнимая Осаму за шею и максимально притягивая к груди, отдает поцелую всю страсть, что скрывалась так долго в темных углах сердца. Он обхватывает тело бывшего напарника ногами и трется об его пах собственным стояком, испытывая на себе гремучую смесь неприятных ощущений от усиливающегося и требующего срочной разрядки возбуждения с уносящим на седьмое небо наслаждением. Кажется, еще чуть-чуть и Накахара выудит из Дазая его антрацитовую душу своими несдержанными лобзаниями. Но парень не успевает. Осаму отрывается от его измученных губ и прокладывает влажную дорожку коротких поцелуев к шее, где прикусывает пульсирующую венку, тут же зализывая пострадавшее место. Слишком сильно детектив хочет этого сахарного малыша. В голову ударил с двойной силой выпитый алкоголь, что сносит крышу у обоих, срывая на хрен эти никому ненужные тормоза. Чуя притягивает Осаму за подбородок, остервенело целует, а потом спрыгивает со стола, становясь на колени. Сказать, что Дазай удивляется, когда его крошка Чу расправляется с пряжкой ремня, тянет замок молнии вниз и стягивает кремовые брюки вместе с боксерами, значит, не сказать ничего. Чуя сосет умело: обводит языком головку, проводит по всей длине, обводя каждую венку, а затем расслабляет горло, пуская вибрацию по всему члену. С губ Дазая срываются фразы, что он сейчас умрет от переизбытка эмоций, но мафиози крепко пережимает у основания его член своими изящными тонкими пальцами и начинает сосать ускоренно, помогая себе второй рукой. У Осаму под веками взрываются фейерверки эмоций. Он не помнит, чтобы ему кто-то так отсасывал с таким рвением, но теперь точно будет вспоминать долго, точнее, никогда не сможет забыть. Чуя заглатывает максимально глубоко, а потом разжимает пальцы, чувствуя, как горячая струя ударяет в стенку горла. Мафиози хищно облизывается. Ему вкусно. Ему, черт возьми, сладко.       — Малыш… Мафиози оказывается снизу, вжатый в кровать под чужим весом, снова стонет, хватается пальцами за плечи и целует — больно, сильно и жадно, запоминая губами ощущение кожи. Чуя пьян и безрассуден; он четко знает, что ему нужно, как воздух, стягивающий его легкие, всё это, и умоляюще заламывает брови, когда Дазай рассматривает его, спуская всю оставшуюся ненужную одежду. Это чувство нераздельной принадлежности становится абсолютным, когда Осаму, удерживая ладонями округлые, нежно-гладкие бедра, толкается в тесного, скользкого, толком не растянутого Чую. Просто детектив, поймав чужой влажный взгляд напротив, раз и навсегда понимает, что этот сахарный, но до безумия дикий с резким характером малыш, принадлежит ему безропотно и беспрекословно, и только пускай какая-то блядина посмотрит в его сторону… Чуя — мазохист, и он неистово счастлив от кошмарной боли, кроющей до горизонта, до пестрого восторга, собственного бессильного трепета и того, что Дазай, наконец, рядом. Так близко. Когда очень глубоко внутри растекается горячее и липкое, Чуя только сильнее вцепляется в поясницу чертовой скумбрии и не дает отстраниться, кончает следом, не успев заметить, как горло сжало сдавленным стоном родного имени…

🖤🕷️🖤

Дазай блаженно улыбается, привстает на локтях, накрывает искусанные губы Чуи своими и медленно, размеренно целует его, растягивая этот момент, как вкусную жвачку со сладким привкусом красного вина. Одна рука Осаму находится на талии крошки Чу, крепко сжимая и поглаживая нежными движениями её, другая — держит тлеющую сигарету, которая раскидывает на постель быстро сгорающие искорки, разлетаясь пеплом, из-за потока прохладного воздуха, пришедшего из открытого окна. Дазай сам сгорел дотла, до своего блядского основания. Поцелуй получается с привычным привкусом табака и вяжущего язык алкоголя, Чуе нравится. Мафиози не открывает ледяных глаз, нетипично нежно улыбаясь в процессе. Осаму переворачивает их двоих, подминая парня под себя, как любимую игрушку, куклу — фарфоровую и бесценную. Детектив делает последнюю затяжку, целует Накахару, заставляя принять белым дым. Его еще называют поцелуем по-татарски. Чуя принимает и спустя секунды три выдыхает, чувствую приятную негу, спокойствие и расслабление. Мозги уже точно расплавились. Дазай тушит докуренную сигарету, оставляя её в забитой пепельнице. Утыкается носом куда-то в молочную шею, покрытую засосами и укусами, тоже улыбается. Чуя кожей это ощущает.

🖤🕷️🖤

Дазай не спит. У него напрочь сбит режим. Его взгляд не фокусируется, но родное тепло, которое парень чувствует, дает знать, что он не один. Руки Осаму обвивают стройную талию, прижимая к себе вплотную. Чужая голова покоится на той же подушке, что и Дазая. Эти огненные волосы, напоминающие пожар, хочется пропустить меж фаланг пальцев. Такие красивые, такие родные трепещущему сердцу. «Была мимолетная неловкость, сглаживаемая грустным джазом, который просто обволакивал души приятной теплой дымкой, расслабляя и затуманивая рассудок, а девушка, Коё Озаки, играла и играла, иногда посматривая на свою черноволосую любовь. Но неловкость потихоньку растаяла, когда язык Дазая заскользил по шее Чуи, а горячее дыхание опаляло, оставляя ожоги чуть ли не в душе мафиози. Но они всё же оторвались друг от друга под хитрый «кхм-кхм» Акико, которая улыбалась довольным мартовским котом, а эти двое буквально светились от переизбытка чувств. Этот вечер был  избавлением от одиночества, которое гложет обоих уже несколько лет. Они ничего не говорят. Слова не нужны. Дазай не знает — любовь ли это, но им хорошо вместе, им легче вдвоем справляться и жить тоже легче. Они найдут утешение друг в друге. Даже… если это не любовь — пускай будет называться самым диким безумием и сумасшествием, что испытывает Осаму в данный момент. Сумасшедших немногие поймут. Дазай помнит слова Йосано, своего старого, надежного друга.       — Не за что, милые, буду ждать вас здесь, как и Коё со своим саксофоном, когда услышите неприятное потрескивание — сразу же приходите, мы с моей заюшей снова сыграем вам любимый джаз. Берегите себя, не убейте в порыве страсти друг друга, смотри у меня, Осаму Дазай! Девушка поцеловала парней в щеку на прощанье, а позже ушла к своей девушке.» Ни Осаму Дазай, ни Чуя Накахара больше не станут топить себя в этом вязком болоте действительности, погружаясь на самое дно. Даже если это случится — они уйдут вдвоем. И всплывут тоже…вместе. Дазай думает, что он действительно нашел свое спасение.

«Потому что он уже глубоко в нём, глубже, чем можно представить… Чуя в Осаму звучит музыкой, их любимым грустным джазом. Он спас бывшего Бессердечного Пса, когда он был уже на самом дне, когда никого рядом не было, когда тот один тонул в своем собственном бессилии, а Дазай, в свою очередь, показал Чуе — каково это быть любимым…»

Они залечат свои души любовью, джазом и заботой друг о друге. Когда-нибудь Дазай обязательно покажет Чуе доказательство своей всепоглощающей и всеразрушающей любви, сняв бинты с левой руки — Накахара в тот момент увидит красивую, изящную французскую татуировку, набитую прямо на старых, заживших шрамах. И смысл её сможет понять только его Чуя:

«Не могу жить — ни с тобою, ни без тебя»

А после… Двойной Чёрный вернется в Йокогаму так, что задрожит вся Вселенная перед их переплетенными пальцами.