Продолжительность жизни астр

Хаджиме нравится думать, что к этому моменту он уже настолько профессионален, насколько это вообще было возможно. На всё про всё уходит четыре года в медицинской школе и ещё четыре в ординатуре (два из которых он ещё не закончил), но он сомневается, что это вообще когда-нибудь произойдет. Невозможно выносить судна и смотреть, как врачи сообщают ужасные новости семьям, не понимая того, что, возможно, будет лучше, если ты просто отойдёшь назад и понаблюдаешь немного, а ещё лучше — выйдешь. Хаджиме обычно не уходит. На третьем году пребывания в ординатуре он решает, что с этим покончено. Не с обучением — платят тут прилично, и его семья гордится им, но он учится, понимая, что никак не может стать лучше. Независимо от того, отрешен он или холоден, или честно пытается делать всё возможное, чтобы посочувствовать, Хаджиме ничего из этого не может сделать, чтобы быть таким же, как его руководители. Либо он сломается, когда в очередной раз вернётся домой, либо удивится, почему он такой бессердечный монстр. Если и есть золотая середина, то он не может её найти. Хаджиме не знает, что из этого всего лучше.

***

Ординатура — не самое приятное занятие, по большей части. Мать говорит Хаджиме, что она не назвала бы это работой, так как это довольно весело, но кажется, что это не совсем так. Ивайзуми начинает быстро уставать, если не спит до следующего дня, ругая себя за это. К сожалению, это ностальгия по его недалёким студенческим дням. Он предпочёл бы, чтобы всё было по-другому. Четвёртый месяц третьего года обучения — июль, и жарко сейчас, как в аду. Это, в общем-то, не должно удивлять, особенно спустя двадцать пять лет, которые он прожил. Хаджиме чувствует отвращение к фонтанам с водой, на вкус больше похожей на железо, но уж либо так, либо умирать от жажды. Если работа в больнице и не вызывала дискомфорта с самого начала, то сейчас всё иначе. Это не такие важные вещи, но это то, что хорошо отпечатывается в памяти. Однажды, когда он наполнял бутылку у фонтанчика, к нему медленно и рассеянно подошел один из пациентов. Тот прислоняется к стене, а тело его наклонено достаточно, чтобы Хаджиме не удалось понять, хочет ли он что-то спросить или действительно хочет воспользоваться фонтаном с водой. Ивайзуми подумывает о том, чтобы предупредить его о неприятном вкусе, но решает не делать этого. Плохая сантехника обычно не такая уж большая проблема. Он слышал несколько творческих теорий о том, почему вода может иметь вкус крови, но они все кажутся слишком странными и неправдоподобными. Как только Хаджиме отпускает кнопку и отступает от фонтана, пациент поднимает голову и улыбается. — Ты ведь один из интернов, верно? — спрашивает он. Ивайзуми на самом деле не понимает разницы между ординаторами и интернами. Он не уверен, что это вообще имеет хоть какое-то значение. — Да, — говорит он. — Хорошо, — пациент выпрямляется, опуская часть халата, прикрывающего его ноги. — Ты можешь мне помочь? — Разве ты не должен быть в своей палате? Пациент отрешенно машет рукой. — Как скажешь. Итак, ты можешь помочь? Это может привести к его увольнению, думает Хаджиме на секунду. Он ещё даже не знает, о чём тот будет просить, но если это наркотики, то он может поцеловать ординатуру в зад на прощание. Ивайзуми надеется, что ему не придётся ничего перевозить контрабандой. — Что тебе нужно? — спрашивает Хаджиме. У пациента загораются глаза. Во всяком случае, немного. Он выглядит так, будто в нём почти ничего не осталось, а если и осталось, то это либо кофеин, либо тяжелые наркотики. — Отлично! Так что же всё-таки означает глиобластома? — он наклоняет голову. — Я и сам толком-то не знаю, где мне можно узнать побольше информации. Но спросить врачей об этом снова не могу, верно? Хаджиме хотелось бы думать, что этот человек — всего лишь любопытный медицинский работник. Может быть, у него есть родственник с такой болезнью, в худшем случае. Есть шанс, что он где-то подслушал об этом и подумал, что, может быть, стоит расспросить об этом подробнее ещё раз у кого-то. Если ни одно из предположений не является правдой, Хаджиме не подходит для того, что будет дальше.

***

И всё-таки он рассказывает ему. В конце концов, пациент имеет право знать. Хаджиме не скупится на подробности. Было бы нечестно сдерживаться в такой ситуации. В конце концов, сахарная пудра не часто помогает при неизлечимых болезнях. Тем более, когда тебе говорят, что жить тебе осталось, может быть, несколько месяцев. Наблюдая, как лицо пациента едва заметно вытягивается, Ивайзуми вспоминает, что даже не знает его имени. И наоборот. Хаджиме только что рассказал ему то, что большинство людей считают благословением никогда не слышать, а он всё ещё не знает его имени. Довольно скоро он понимает, как выглядит, когда смотрит в сторону — глаза почти ничего не выражают, дыхание более хриплое, чем у того, кому на самом деле всё равно. Если для таких разговоров и есть этикет, Хаджиме, несомненно, топчет его ногами. — Извини, — говорит он, в последней отчаянной попытке не быть полнейшим ослом. — Это не твоя вина, — тихо говорит пациент. С таким же успехом это могло именно так и быть. Ивайзуми смотрит мимо плеча пациента. Доктор разговаривает с женщиной, которая сжимает ручку в левой руке, как якорь. Она улыбается и кивает, а доктор слишком рьяно жестикулирует. Это та часть работы, о которой мечтал Хаджиме. — Как тебя зовут? — спрашивает пациент. Ивайзуми снова переводит взгляд на него. Он не забыл, что тот здесь, но и не обращал на него внимания. Это могло показаться бесчувственным и бестактным. Тот принимает удивление Хаджиме за обиду или что-то в этом роде. — Извини, если это странный вопрос, — говорит он. — Просто мне показалось нормальным спросить об этом. На его месте Ивайзуми поступил бы иначе. Впрочем, это не имеет значения. — Ивайзуми Хаджиме, — говорит он. — Третий год ординатуры. — Ойкава Тоору, — Ойкава хватает его за руку и слабо пожимает. — Приятно познакомиться.

***

Хаджиме ни с кем об этом не говорит. Может, и следовало бы, если это одна из тех вещей, которые причиняют душевную травму, но он не знает, к кому с этим подойти. Для такого рода вещей нет групп поддержки, а если и есть, то никто ему о них не рассказывал. Ближайшим было место для отдыха медицинских работников. Но это не то место, где он хотел бы проводить открытые сеансы терапии. Ивайзуми быстро понимает, что избежать встречи с кем-то в больнице не так уж и сложно. Хаджиме — хирург общего профиля (или надеется им стать), и поэтому пересекается с онкологическим отделением и больными примерно так же часто, как и с кардиологией — очень редко, если только что-то пошло не так, как надо или всё совсем плохо. Хаджиме остаётся в гепатологическом отделении на две недели. Он беспокоится за Ойкаву, но это происходит только тогда, когда он не так уж занят, думая о том, что вместо этого нужно было пойти в юридическую школу. Это ведь такая редкая возможность. На второй неделе, во время обеденного перерыва, ему удаётся получить от него весточку. На потрёпанном диване сидит блондинка, сложив руки на коленях. Она единственная девушка в комнате, что не удивляет Хаджиме. Соотношение женщин и мужчин в медицине всё ещё очень и очень неуравновешенно. Ивайзуми готов был уже пройти мимо неё, лишь бы добраться до скамейки у стены, но она останавливает его. — В онкологическом отделении ещё один пациент, — говорит женщина. Хаджиме чувствует, как желудок скручивается в узел. — Действительно? И что в этом особенного? Она вздыхает. — Я не знаю. Но он такой молодой, понимаешь? — Такое случается с лучшими из них. — Да, я знаю. Но это так несправедливо. В этом она права. В этом мире нет справедливости. Не удивительно, что он трещит по швам. Справедливости нет для людей, плачущих в приёмном отделении. Но никто из здешних врачей не согласился бы на эту работу, если бы хотели той самой справедливости. — С ним, скорее всего, всё будет в порядке, — говорит Хаджиме. — Медицина сейчас на наивысшем уровне. Выживаемость выше, чем когда-либо. — Я знаю, — говорит она, но как-то обречённо. Улыбается ему немного неожиданно, чтобы выглядеть естественно. — Спасибо, что выслушал. Женщина выходит из комнаты, и Хаджиме чувствует себя ещё хуже, чем раньше.

***

Через два дня Ивайзуми находит в своём ящике записку. Почерк нечёткий, но это же больница. Хаджиме успел повидать почерки настолько невнятные и грязные, что иногда ему казалось, что слова там были написаны не на японском. это ойкава. девушка, которая должна была убирать мои простыни, замечательная, она согласилась отдать тебе моё письмо, но я вроде как виноват перед ней за это, так что не сердись на неё. у меня есть ещё много вопросов, которые довольно странно звучат. так что не мог бы ты написать мне? заранее спасибо, и вот мой номер Подписи нет, но, конечно же, Ойкава оставил внизу свой номер телефона. Хаджиме приходится прищуриться, разглядывая одну из цифр, чтобы понять, тройка это или двойка. Был ли у Ойкавы от природы такой плохой почерк, остаётся только гадать. Хаджиме сохраняет номер в своём телефоне, используя полное имя Ойкавы. Он пока всё ещё не написал ему. Технически они вообще не должны иметь своих телефонов при себе на работе, но достаточное количество интернов и ординаторов это правило успешно игнорировали. Ивайзуми видел, как коллеги переписываются друг с другом, вместо того чтобы встать и поговорить. В какой-то степени он их понимал. И это правда, что он испытывает некоторую жалость к Ойкаве. Было бы трудно не чувствовать чего-то подобного в такой ситуации. Но даже в этом случае он будет злиться на него за то, что тот использовал других работников в собственных целях.

***

ты использовал опухоль? ? я не понимаю, о чём ты говоришь Ты использовал как оправдание рак мозга, когда просил кого-то передать свою записку? я бы никогда! (щ (ll ﾟ д ﾟ llщ) Вот чёрт

***

Хаджиме мало что знает о глиобластоме. Когда Ойкава говорит ему, что это вторичная глиобластома*, то он знает, что это означает, что у того ещё есть немного времени. Ойкава говорит, что его прогноз — три месяца, и Ивайзуми может сказать ему, когда можно ожидать, что его память перестанет работать, как раньше, а ноги станут обузой вместо помощи. Хаджиме — не самый полезный человек, с которым мог бы разговаривать Ойкава. Кто-то вроде его лечащего врача или девушка, которая меняла ему простыни и передала записку Хаджиме, может быть, даже кто-то, кого он найдёт просто так в интернете, может оказаться более полезным. Кто бы это ни был, это должен быть тот, кто его хорошо знает, может дать хороший совет или имеет хоть какой-то опыт в этой области. Кто-то, кто не Ивайзуми, и кто-то, кто знает, что сказать и как поддержать. Хаджиме не видится с Ойкавой ни ежедневно, ни даже еженедельно. Если тот говорит, что он в порядке, ему лучше, чем вчера, и чувствует себя довольно хорошо, то всё нормально. Если же он лжет, чтобы таким способом защитить свою гордость, то это глупо. Просто фарс. Ойкава говорит, что не знает, как рассказать об этом своей семье. Хаджиме посылает ему ссылку, где говорится, как рассказать любимым о неизлечимой болезни. Тоору говорит, что не знает, приветствуется смерть или нет. Хаджиме пишет ему свой адрес.

***

Ойкава появляется в доме Ивайзуми в десять вечера того же дня. Это агрессивный конфликт интересов, так как Хаджиме не знает, может ли Ойкава покидать больницу в ближайшее время. А вопрос о том, хочет ли кто-нибудь из них иметь что-либо по отношению друг к другу, остаётся витать в воздухе. Когда Хаджиме открывает дверь, чтобы впустить его, Тоору слегка дрожит, будучи одетым в тонкую куртку, которая выглядит так, будто предназначена для спорта. Ойкава показывает в руке диск «История игрушек 2». — Любишь кино? — спрашивает он. — Это действительно глупый вопрос, — говорит Хаджиме. — Входи. Ойкава так и делает. Переступая порог, он не снимает куртку. Тоору больше похож на ходячего мертвеца. Ему нужно больше тепла, чем то могла дать дешевая квартира Хаджиме. Тот на всякий случай бросает ему одеяло. Ойкава уставился на него. — Это одеяло, — говорит Ивайзуми. Тоору пожимает плечами, накидывая его на на себя. Честно говоря, Хаджиме на самом деле не знает, как пользоваться DVD-плеером. Это сложнее, чем должно было быть для устройства размером с большой конверт, и это заставляет Ивайзуми чувствовать себя неадекватным и недалёким. Ойкава не издаёт ни звука, пока тот возится с кнопками пульта. Но Хаджиме буквально физически чувствует, как тот ухмыляется. — Если ты так много знаешь, почему бы тебе не сделать всё самому, — бормочет Хаджиме. — Хорошо, я так и сделаю, — говорит Тоору, спотыкаясь. Он выхватывает пульт, нажимая кнопки так быстро, что Хаджиме не уверен, что он действительно понимает, что происходит на самом деле. Ойкава нажимает кнопку, и включается прямой эфир. На экране маленькая иностранка издаёт громкие звуки, которые похожи, как на боль, так и на удовольствие. — Э-э, — произносит Тоору. — Дай это мне, — Ивайзуми забирает пульт. Наконец-то он выключает это недоразумение, наслаждаясь этой благодатью. В комнате воцаряется благословенная тишина. Может быть, кино — плохая идея. Насколько известно Хаджиме, на его ноутбуке (в настоящее время) нет ничего похожего, что они видели перед этим, поэтому они идут в его комнату и воспроизводят DVD на его ноутбуке. Это дерьмовый студенческий компьютер с Windows, который у него был с выпускного класса, но у него никогда не было причин или денег, чтобы купить что-то получше. По крайней мере, теперь Ивайзуми знает, что Ойкава не увидит порно случайным образом. Когда проходит больше пяти минут, чтобы компьютер просто включился, Хаджиме испытывает лёгкое смущение. Ойкава берёт с собой одеяло, отмечает Хаджиме. Ничего особенного. Одеяло, которое его мать подарила ему на прощание, но Тоору укутывается в него, как будто это его дом. Он сворачивается калачиком у изголовья, упираясь ногой в бедро Хаджиме. — Есть субтитры? — спрашивает Ивайзуми. — Потому что я не понимаю английский. Ойкава закатывает глаза. — Конечно, нет. У меня японский дубляж. Я спланировал всё наперёд. — Хорошо, как угодно. Тоору пинает его. Он не может набрать обороты с учётом того, насколько близко он к Хаджиме, так что это скорее лёгкий, еле ощутимый удар. Хаджиме фыркает. — Смотри фильм, — говорит Ойкава.

***

Тоору не похож на умирающего, но Хаджиме не знает, как это будет выглядеть у него в первую очередь. Один врач говорит ординаторам и интернам, что смерть наступает тогда, когда пациент сам говорит об этом. Ойкава же говорит, что это не имеет значения, потому что всё уже кончено.

***

— А чем ты занимался в школе? — спрашивает Тоору. Хаджиме как раз набирает электронное письмо, поэтому пока не утруждает себя ответом. Закончив, он закрывает ноутбук и отодвигает его в сторону. Ойкава поднимает брови. Хаджиме стал реже уделять внимание. — Не многим, — говорит Ивайзуми. — Учился. Упорно работал и старался. Делал всё, что могло хорошо смотреться в моей заявке на поступление в колледж. Хотел сделать моих родителей счастливыми. — Приставал к девушкам? Хаджиме тяжело вздыхает. — Не все из нас в старших классах вели активную социальную жизнь, Ойкава. — А я и не знал. — Хм? Тоору напряженно смотрит на стену, как будто она знает что-то, чего не знает ни он, ни Хаджиме. — Я играл в волейбол, — говорит Тоору. — У меня это хорошо получалось. Очень хорошо. У меня даже была стипендия. Хаджиме кивает. — Это очень хорошо. Ойкава пожимает плечами. — Мне было немного одиноко. — Тебе? Ты, должно быть, был очень популярным. — У меня было не так уж много друзей. Хотя я встречался со многими девушками. — По-моему, это уже похоже на популярность. — Они не были мне друзьями, — повторяет Ойкава. — Так зачем же ты с ними тусовался? Тоору смеётся.

***

За два месяца до предполагаемого времени смерти Ойкавы, тот снова начинает играть в волейбол. Конечно, без собственного инвентаря. Когда Ойкава узнаёт, что Хаджиме в своё время тоже играл в волейбол, одинокий мяч, который всё ещё был в доме, к утру исчез. И Тоору тоже. Но было не так много мест, куда он мог бы пойти. Ближайшая волейбольная площадка находится в десяти минутах езды от частного поля технологической компании, и для него заниматься там было не особо законным. Кроме того, неважно, насколько он был хорош в старшей школе или насколько он был решителен. Последняя стадия рака творит чудеса с дегенерацией мышц, особенно при постоянном постельном режиме. Где бы он ни был, Ойкаву ждёт разочарование. Хаджиме не идёт за ним. Тоору знает, как вернуться в больницу и в дом Хаджиме — он появлялся без предупреждения достаточное количество раз, чтобы это было само собой разумеющимся.

***

Ойкава больше не пишет. В этом нет особой необходимости. Когда Хаджиме не работает, Тоору беспокоит его, и тот, кажется, понял, что Ивайзуми начинал достаточно беспокоиться, пытаясь не отвечать на сообщения в течение всей своей смены. Когда телефон Хаджиме звонит в четверг, он не удивляется. В конце концов, у него есть друзья. Он думал, что напомнил им о том, что не может отвечать во время работы. От кого: Ойкава Тоору Ивайзуми трёт глаза. Его это беспокоит. Ойкава может быть временами непостоянным, но он придерживается шаблонов. Он не любит перемен — Хаджиме знает, потому что на прошлой неделе Тоору перевели в новую палату, и казалось, что тот собирался подать за это в суд на сотрудников больницы. Внезапное сообщение — плохой знак. изменение планов, ива-чан! Новое прозвище. Хаджиме оно не нравится. Он также не имеет ни малейшего представления, о чём говорит Ойкава, и это раздражает. не называй меня так как угодно. они только что сообщили мне новости что ещё за чёртовы новлсти *новости мы меняем дату! (((o(*ﾟ ▽ ﾟ*) o))) Хаджиме не имеет возможности требовать от него, чтобы он сказал это сам. После этого приходит ещё одно сообщение, так быстро, что Ивайзуми понятия не имеет, как Ойкава набрал его за такой короткий промежуток времени. осталось всего семь недель.

***

За 3-6 недель до смерти: Спутанность сознания и потеря памяти Труднее поддерживать разговор Пациент может сказать несколько странных вещей, которые заставят вас задуматься: «Что это значит?» Может меньше спрашивать о следующих процедурах или назначениях врача Может задавать чёткие, рациональные вопросы о смерти и т.д.

***

Если Ойкава расстроен, Хаджиме ничего не может сказать. Он слышал ужасные истории о пациентах, которые рыдали и кричали на врачей, после чего отказывались говорить в течение нескольких дней подряд; об одном отце, который перестал двигаться и разговаривать, будто он уже умер. Новости о том, что времени осталось всё меньше, — это не то, что люди должны принимать. Однако страх — вторая натура. Тоору больше не разрешают уходить, но он просит Ивайзуми пообещать ему принести волейбольный мяч. Разрешено это или нет — остаётся только гадать. В медицинской школе этот вопрос не обсуждался. Очевидная выпуклость в его пальто замечается не раз, и Хаджиме начинает получать в свою сторону много странных взглядов. Ойкава улыбается, когда видит его. Может быть, волейбол — плохой способ отвлечься. Может быть, тот факт, что Тоору отказывается говорить о своей смерти, — плохой знак. Ивайзуми не знает, как справиться со всем этим. Быть профессионалом здесь не вариант — это только бы усугубило ситуацию. Он не помнит, когда Ойкава перестал быть пациентом и стал кем-то другим. Он не знает, что происходит.

***

— Тебе кто-то нравится? — Ты задаёшь много глупых вопросов. Ойкава вздыхает, комкая простыни в руке. — Неправда, — говорит он. — И вообще, разве ты откажешь умирающему? Хаджиме пожимает плечами. — Если этот умирающий ты, то может быть. — Какой ты холодный, Ива-чан! Ивайзуми набрасывает простыню на голову Ойкавы.

***

— Ты знаешь этого парня? — спрашивает Тоору, показывая фотографию в своём телефоне. Это фотография парня примерно их возраста на Facebook. Хаджиме фыркает. Ойкава не похож на человека, пользующегося этой социальной сетью. — Ну? Ивайзуми прищуривается. — Он похож на одного из волейболистов, когда я ещё учился в школе. — Теплее. Хаджиме немного запутался. — Ойкава, у меня нет регистра всех старшеклассников в Японии в собственной голове. Тоору закатывает глаза. — Это Кагеяма Тобио. Связующий из старшей школы Карасуно. — Ладно, отлично. Ойкава выхватывает у него телефон и смотрит на фотографию так, словно если он это сделает, то причинит мальчику серьёзный вред. — Я никогда его не бил, — говорит он. Тоору выключает телефон и кладёт его обратно на тумбочку.

***

— Ты же знаешь, я заботился о тебе. Хаджиме отрывается от книги, которую читает. Для него это тяжелая медицинская тема, которой он почти не интересуется, но сказать Ойкаве, что у него нет ответов на его вопросы, которые он хочет узнать, начинает действовать ему на нервы. Ивайзуми считает, что ему следовало бы больше времени проводить в онкологическом отделении. Хаджиме откладывает книгу. Она достаточно тяжелая, чтобы держать её открытой, поэтому он не утруждает себя закладками. — Действительно? — говорит он. — Я не думал, что ты вообще о ком-то заботишься. — Только не так. Он делает глубокий и медленный вдох. Запах больничной воды никогда не бывает приятным. Может быть, им стоит вложить деньги в освежители воздуха. — Тогда как? Ойкава не улыбается. Вместо этого он смотрит в потолок, а его лицо очень напряжено. Он не выглядит на двадцать лет. Он даже не похож на живого человека. — Это действительно хороший вопрос, — говорит Тоору. — Ты уклоняешься от ответа. — Не знаю, что ещё сказать. Хаджиме снова кладет книгу на колени. — Тогда вообще ничего не говори.

***

За 2-3 недели до смерти: Меньше интереса к семье, хобби или миру в целом Отстранённость, никакого любопытства Общее беспокойство/возбуждение Трудности с подбором слов (разговор может быть очень медленным) Пациент может начать говорить вещи, которые звучат, как осознание того, что времени становится всё меньше

***

Может быть, то, что говорит Хаджиме, слишком сурово. Может быть, Ойкава не нуждается в его помощи, чтобы чувствовать себя хуже. Когда Тоору говорит ему, что не знает, приедут ли когда-нибудь его родители и будет ли это вообще иметь значение, когда он умрёт, Ивайзуми молча сидит и слушает. — Не имеет значения… — говорит он, глядя в пустоту. — А что я могу изменить? Ничего. Это неправда. Хаджиме знает, что это неправда. Если бы это было так, то он не сидел бы сейчас у стены больничной палаты. Он должен быть спасением, а не тем, кто просто тупо молится о чуде. Проблема в том, что такой человек, как Ойкава, никогда не сможет увидеть, как сильно он изменил Хаджиме. Когда Тоору плачет в простыни, будто весь мир рушится (а для него это действительно конец), Ивайзуми встаёт, пересекает комнату и обнимает его. Ни один из них не выйдет из этой ситуации невредимым. Просто Ойкава идёт по быстрому пути.

***

Ойкава просит начать называть его Тоору, что Хаджиме и делает. Если это заставит его чувствовать себя менее одиноким, Ивайзуми сделает всё, что угодно. Он не говорит Ойкаве, чтобы тот тоже называл его по имени, потому что в этом нет необходимости. Ойкава не преуспевал с именем Хаджиме. Ива-чан заставляет чувствовать себя слишком милым, а Хаджиме звучит так, будто тот его ударил. Иваёзуми-кун — будто только что познакомились. В каком-то смысле так оно и есть. Мать Хаджиме в письме предлагает сделать Ойкаве небольшой сад на подоконнике. Поскольку семья Тоору, если она у него есть, никогда его не навещает, Ивайзуми приносит ему маленький прямоугольный горшок и немного земли. Ойкава сначала жалуется, что это отвратительно, когда земля попадает ему на руки. Хаджиме бьёт его вилкой, которую они используют как культиватор, чтобы разрыхлить землю. — Но у тебя же нет семян, — говорит Тоору. — Как может быть сад без семян? Всё испорчено, Ива-чан. Как только Ойкава перестает его ругать, Хаджиме вытаскивает его из палаты, взяв за запястье. — Может быть, они есть в ординаторской, — говорит Хаджиме. — Что за больница держит семена в таком месте? — спрашивает Ойкава. Ивайзуми пожимает плечами. В кладовке они находят почти пустую пачку семена «морнинг глори». Астры. Осталось, наверное, четыре семечка. Если этого недостаточно, Хаджиме не знает, что он будет делать. Садоводство — не его специальность. Он никогда не беспокоился о таких вещах, и не знал, где покупать семена. Да и зачем. — Нормально? — спрашивает он. Ойкава хватает мешочек и встряхивает его. — Там почти ничего не осталось. Хаджиме как можно тише закрывает дверцу шкафа. Он надеется, что никто не планировал их использовать в будущем. — Будет намного меньше, если ты не прекратишь с ними возиться, — говорит он, забирая семена у Тоору. — Я и не собирался ничего с ними делать. — Ты представляешь угрозу для общества. Ойкава смеётся. — Дай мне эти гребаные семена. Я хочу прочитать инструкцию. — Странно, — говорит Ивайзуми, но делает, как велено. Ойкава уже давно не смеялся. Хаджиме слышал его весёлое фырканье и редкие смешки, но это не требовало больших усилий или эмоций. Уже несколько недель он не был таким оживлённым. — Им нужен прямой солнечный свет, — говорит Тоору. — Ага, вот почему горшок на окне, тупица. — Ну, это ты виноват, что плохо объяснил. Хаджиме протягивает руку. — Ты собираешься вернуть мне семена? — Скорее всего, нет.

***

Ни у кого из них нет опыта работы с цветами. Когда милая медсестра, приставленная к Ойкаве, останавливается, они в конечном итоге вербуют её. Девушка тоже практически ничего не знает, но её энтузиазм очень ценен. Она говорит больше, чем Тоору до того, как рак начал прогрессировать ещё сильнее, и это вызывало неподдельный интерес. Хаджиме узнаёт, что её зовут Ячи, она училась в американском колледже, её имя действительно как-то связано с цветами, а её мать хотела, чтобы она занялась веб-дизайном. И хотя она не хочет говорить об этом, но у неё есть какое-то дело к горячему анестезиологу, который находится на три этажа ниже. Ойкава оглядывается через плечо на Хаджиме и ухмыляется, когда она говорит про это. Ивайзуми хотелось бы знать, куда он положил медицинскую книгу. Тоору иногда заслуживает того, чтобы его били чем-то, несмотря на то, что тот болен. — Ну! — восклицает Ячи, отряхивая грязь с рук, падающей на пол. Та этого не замечает, но санитарка потом устроит кому-нибудь мировую за это. — Похоже, мы закончили! — Спасибо, — говорит Хаджиме. — О, нет проблем! В любом случае сейчас у меня перерыв, — она искренне улыбается. Если бы Ячи не выглядела такой довольной, Ивайзуми пожалел бы, что заставил её тратить время на всё это. Ойкава протягивает ей теперь уже пустой пакетик с семенами. — Возьми на память об этом прекрасном дне. Ячи в замешательстве смотрит на него, и Хаджиме пресекает его действие. — Дерьмовый подарок, — говорит Ивайзуми. Ойкава качает головой.

***

Тоору теперь редко встаёт с постели. Это может быть или не быть из-за его постепенно пропадающих сил, но Хаджиме думает, что это больше похоже на ментальное истощение. Ойкава ни в коем случае не является пособием для изучения глиобластомы, но это довольно типично — сейчас примерно то время, когда он начнёт забывать даже то, кто он такой. Тоору чаще начинает путаться, забывая многое. И в такие моменты просто закрывает глаза. Хаджиме говорит ему, что это не имеет значения. Неважно, может он вспомнить имя своей первой кошки или нет — это не должно занижать ему самооценку. Ивайзуми считает, что простые вопросы лучше всего подходят для Ойкавы. Он не может ответить, когда его спрашивают о том, что он хочет делать, что он хочет читать, о чём он думает. Хаджиме довольно скоро перестает задавать вопросы, будучи не в силах смотреть на то, как Тоору барахтается в пучине отчаяния, пытаясь подобрать слова, чтобы выразить свои мысли. Ойкаву бесит, что его прерывают, но его лицо каждый раз удивлённо вытягивается, когда Хаджиме позволяет ему продолжать пытаться сформулировать мысль. Они оба чаще всего разочарованы в таком случае, но у них заканчиваются и варианты, и время. Когда вопросы начали переходить к почему ты не сказал мне, когда начал что-то чувствовать и сколько времени осталось? Хаджиме тоже трудно ответить на это.

***

Ивайзуми помешивает пальцем землю в горшке. Будет легче сказать это, когда Тоору отвлечён. — Не знаю, почему я тебе не ответил. Мне жаль. Это ложь. Он знает, почему, и Ойкава тоже. Он не тот, кто умирает, но он тот, кто боится этого. — Возможно я мог бы… — Хаджиме делает глубокий вдох, — я мог бы полюбить тебя. Ойкава вздыхает и переворачивается во сне.

***

За 1-2 недели до смерти: Может показаться, что громкие звуки раздражают Пациент смотрит либо вверх к потолку или же «сквозь» ваши глаза Может упоминать о «подготовке» или «необходимости идти», не зная, куда Общение, кажется, требует больше усилий и делает пациента запыхавшимся или уставшим Не является иницииатором разговора, хотя всё ещё даёт краткие ответы на вопросы Возбуждение и тревога могут усиливаться

***

— Мне нужно написать завещание, — говорит ему Ойкава, как только Ивайзуми входит в палату. — Мне нужно решить, что будет с моим телом и кто что получит, а я даже не знаю, чего хочу. — Кремация довольно стандартная процедура, — говорит Хаджиме. — Это ничего не решает, — Тоору швыряет ему в лицо подушку. — Просто отдать всё моим родителям? Подарить музею? — Зачем музею твоё дерьмо? — Для моего биографического фильма, — говорит он. — А как же ты? Что бы ты сделал? — Оставил всё тебе. — Это вовсе не решает проблему. — Ладно, ладно, — Хаджиме передает ему стакан воды, за которым он ходил. — Тебе нужно много пить. — Я всё равно умираю. Это не имеет значения. — Пей эту чертову воду. И он пьёт. Ивайзуми потирает переносицу. — А кто бы хорошо мог обо всём позаботиться? Ойкава пожимает плечами. — Родители, может быть. Могут продать. Могут отдать в музей. — Так предоставь это им. Всё как-нибудь образумится. Тоору заглядывает в чашку. — Я даже не знаю, как составить завещание. Боже, я чувствую себя таким стариком. Надо привести все свои дела в порядок.

***

За 5-7 дней до смерти: Минимальные ответы на вопросы Пациент может начинать предложения, но не может их закончить Может говорить вещи, которые невозможно разобрать, или вещи, которые не имеют смысла Может продолжать казаться беспокойным и суетливым, как будто опаздывает куда-то

***

— Ты когда-нибудь говорил? Хаджиме поднимает глаза. — Хм? Ойкава втягивает в себя воздух. — Я задал тебе вопрос. — Да, я понял. Что это было? На мгновение воцаряется тишина, достаточно долгая, чтобы Ивайзуми задался вопросом, собирается ли Тоору вообще что-нибудь говорить. — А тебе было не всё равно? Хаджиме отворачивается. Он предпочёл бы молчать в тишине. — Да.

***

За неделю до смерти мало что можно сделать. Ойкава не разговаривает ни с кем, кроме Хаджиме и Ячи, поэтому его врачу приходится извлекать из него информацию благодаря лёгким кивкам головы, пытаясь понять, что это значит. Терпимость к боли у Тоору значительно снизилась — или он перестал заботиться об этом. Сейчас это просто лекарство от боли. Нет смысла пытаться исправить что-то ещё. Забота, которую он получает, кажется, расстраивает его больше, чем что-либо ещё. Поскольку Ойкава потерял способность делать многое, кроме как отчаянно пытаться шевелить ногами. Доктор поставил ему катетер. Хаджиме там не было, но позже Ячи шепчет ему, что с этим всё нормально. Видимо, были слёзы. Не только Ойкавы, если Ячи — надёжный источник. Хаджиме заходит всякий раз, когда может, и Тоору в эти моменты улыбается. Это напрягает и большую часть времени заставляет Ивайзуми чувствовать себя хуже. Астры живы, но только потому, что Ячи поливает их, когда делает обход. Ойкава не может ходить, чтобы сделать это. Хаджиме сомневается, что тот делал бы это, даже если бы мог. Все идёт так, как и следовало ожидать. У Тоору все отлично. Он находится в лучшем сценарии. — Это лучшее? — спрашивает Ойкава. — Может быть, тогда и хорошо, что это не продлится долго. Хаджиме давно сдался. Если Тоору не хочет жить, он не будет. Как бы ему ни повезло.

***

— Он спит? — спрашивает Ячи, и Хаджиме кивает. На данный момент это можно было просто предположить. Нет нужды спрашивать. Она закрывает за собой дверь. В руках у неё тяжелое одеяло, очень похожее на то, что было в доме Ивайзуми. Она укрывает им Ойкаву и поворачивается к Хаджиме. — Как у тебя дела? — спрашивает она. Он пожимает плечами. — Прекрасно. Не работаю. Ячи садится рядом с ним, перед этим проверяя астры. — С ними всё хорошо, — замечает она. — И всё благодаря тебе. Она улыбается, но не отвечает. Ойкава громко храпит. Ячи поднимает голову к потолку. — Так вы двое вместе? — спрашивает она. — Переходишь, значит, сразу к делу. — Прошу прощения, если это было слишком прямолинейно. — Нет, всё в порядке, — он встряхивает чашку с водой, которую держит. Кубики льда тают, и в результате получается жалкий скрежет. — Не знаю, — говорит он. — Было несколько признаний. — Несколько? — она хмурится. Ивайзуми смотрит в пол. А состояние такое, как будто он только что выпил три чашки кофе. — Мы не умеем разговаривать. — А что у вас случилось, если позволишь спросить? — Ну что же, — Хаджиме делает глоток. — Он признался. Я облажался. А когда признался я, он спал. Он придирался ко мне и пилил. И я снова признался. Вслух всё звучит проще. Он предпочитает эту версию. — Что ты собираешься делать? — спрашивает она. Слишком уж много вопросов. — Двигаться дальше. Больше делать нечего.

***

За 2-5 дней до смерти: Очень мало взаимодействий с окружающими Речь может быть довольно невнятной и трудной для понимания Может сидеть в комнате с другими и молчать часами Можно было бы описать состояние как «ни здесь, ни там» Беспокойство и волнение уступают место спокойствию

***

Уже поздно. Сейчас 1:13 ночи, и Хаджиме стоит на ногах в основном благодаря кучи различных напитков с кофеином. Ячи пришлось написать ему четыре сообщения и дважды позвонить, чтобы разбудить, но он рад, что она это сделала. Ивайзуми понятия не имел, что она работает так поздно, но не особо удивился этому. Здесь все работают сверхурочно. Ячи встречает его на стоянке, одетая в длинное пальто поверх халата. Её волосы собраны в конский хвост с заколкой. Она тёмно-фиолетовая, чуть темнее, чем мешки под глазами. Увидев его, она машет ему рукой. — Он чувствует себя не очень, — говорит Ячи. И Хаджиме прекрасно понимал это. В больнице всё ещё неспокойно. Это довольно раннее время для большинства сотрудников, работающих в ночную смену. Всё закончится только в семь утра. Нужно пить больше кофе. Он открывает дверь для Ячи, и та торопливо входит. Ойкава проснулся. А это редкое явление — он спит по меньшей мере две трети дня. Ивайзуми понимает его. Хоть у него нет рака, он всё равно всё время устает. Это всё чёртовы больницы. Здесь никто не может спать. Тоору не садится. Он улыбается, но его губы слегка подёргиваются. — Привет, — говорит он. Ячи снимает куртку и протягивает руку Хаджиме. Отдав ей свою одежду, благодарно кивает и садится на один из стульев у кровати. — У тебя всё в порядке? — спрашивает он. Ойкава смеётся. Но его прерывает надрывной кашель. — Вот и ответ, — бормочет Ивайзуми. Ячи берет горшок с астрами. — Мы можем переставить его, — говорит она и ставит цветы на тумбочку Ойкавы. Тот тоже улыбается. — Спасибо, — вздыхает он. — Тебе что-нибудь нужно? — спрашивает его Ячи. Тоору качает головой. — Не-а. Спасибо. — Твои манеры становятся лучше, — замечает Хаджиме. — Жаль, правда, — говорит ему Ойкава. — Все пропадёт даром, — Ивайзуми давится смехом. — Извини, — говорит он, глядя прямо на Хаджиме. Ивайзуми роняет подушку ему на лицо. — Тебе не за что извиняться, тупица. — Так много, — произносит Ойкава. Он смотрит на астры, а лицо напряжено, как будто слова даются ему нелегко. — Много, — повторяет он. — Ты о чём? О цветах? — Не-а, — улыбается он. — Они милые. Спасибо, Ячи. Его голос очень тих, и даже с такого близкого расстояния Хаджиме трудно разобрать его. — Я рада, что они тебе понравились, — говорит Ячи и улыбается в ответ. Ойкава закрывает глаза и поворачивается на бок. — Рад тебя видеть, — говорит он. Его дыхание быстро выравнивается. Это успокаивает Хаджиме. Времени осталось немного, но оно есть, и Тоору пока относительно в порядке.

***

Утром Хаджиме звонит на работу и сообщает, что берёт больничный. Он не пытается казаться больным — это больница, тут все обученные профессионалы, — но он всё равно должен дерьмово звучать, поэтому секретарь желает ему всего хорошего и говорит, чтобы он брал столько времени, сколько ему нужно. Ивайзуми не может решить, обиделся он или нет. Когда он вешает трубку, Ячи впускает его обратно. Она тоже выглядит и звучит не очень хорошо. Ей не дали выходной, потому что она и так использовала все свои дни. Она вернулась около восьми утра с кофе в руке, и Хаджиме не знал, как отблагодарить её. — Последний день или нет? — спрашивает он. — Я бы предпочла об этом не думать, — говорит она. Ойкава свернулся в позе эмбриона на кровати. Вряд ли ему удобно. Ивайзуми сморщился бы, если бы так спал, но лицо Тоору удивительно расслаблено. — Он совсем не шевелится, — говорит Ячи. Пульсометр Ойкавы издаёт медленные и ровные гудки. Хаджиме молится, чтобы хорошие знамения перевесили плохие.

***

Ойкава открывает глаза около полудня. Когда он это делает, то пугает Хаджиме. Тот сидел рядом с кроватью, уставившись в пространство, и, заметив движение краем глаза, резко пришел в себя. Его колено ударяется о кровать Тоору. — Извини, — говорит он. Поворачивается на своём месте, нащупывает чашку с водой. — Хочешь пить? Ячи сейчас нет. Ойкава качает головой, следя глазами за рукой Ивайзуми. — Что-нибудь нужно? Ещё одно покачивание головой. Больше похоже на лёгкую дрожь. Хаджиме откидывается на спинку сиденья. Тоору кашляет, глаза закрыты, а всё тело болезненно содрогается. Он выплёвывает что-то скользкое на кровать. И он, и Хаджиме вздрагивают. Ивайзуми находит в кармане салфетку и вытирает его. — Лучше? — Ойкава кивает. — Итак, — говорит Тоору хриплым голосом. Тише, чем вчера. — Хочешь что-то сказать? — спрашивает Хаджиме. — Последние слова, — говорит Ойкава. Он нащупывает руку Ивайзуми и берёт в свою, чуть сжимая и поглаживая костяшки. — Мне жаль, — произносят в унисон.

***

Четыре часа спустя Хаджиме относит книгу о раке обратно в библиотеку. Никому из них она больше не понадобится. Они и так знают, что будет дальше. С тех пор Ойкава не двигался. Его глаза были открыты, но любое действие, которое он извлекал из себя, вялое. Ивайзуми вскоре понял этот намёк. Когда Ячи возвращается, она не спрашивает, просто кивает и соглашается, что они должны оставить его в покое. — Ты хочешь домой? — спрашивает он. Она отрицательно качает головой. — Его родители приезжают, — говорит Ячи. — Они не должны возвращаться к мёртвому сыну. — Какое это имеет отношение? Ячи морщится. — Я не хочу возвращаться к мёртвому Ойкаве. Это вполне справедливо. Родители Ойкавы не очень похожи на него. Оба тихие и вежливые, настолько, что и Ивайзуми, и Ячи чувствуют себя обязанными предложить им стулья (когда спишь меньше трёх часов, это не так уж и тривиально), и те занимают своё место рядом с Тоору. Мать убирает волосы с его лица. Отец спрашивает, почему глаза Ойкавы открыты, и только кивает, когда Хаджиме объясняет ему. Они хорошие родители, судя по тому немногому, что Ивайзуми увидел. Он не понимает, в чём была проблема Ойкавы с ними. Примерно через час приходит лечащий врач Тоору. Становится чуть легче, когда он говорит им, что Ойкава, скорее всего, будет мёртв к утру. Новости ужасные, но врач говорит их уверенно. Жестами и короткими кивками он излагает план действий на следующий день и даже пожимает руку отцу Ойкавы, когда уходит. Такого отстранённого дружелюбия Хаджиме не мог достичь. Мёртв к утру. Им всем нужно больше времени.

***

Ойкава Тоору умер в 7:49 вечера. Последние десять минут его дыхание настолько замедлилось, что Ивайзуми не знал, следует ли ему покидать палату. Он знает, что когда пациент умирает, семье нужно побыть в одиночестве. Успокаивающие похлопывания по спине тоже подойдут. Независимо от того, нужно ли им говорить, что их ребёнок умер без боли. Когда кардиомонитор резко останавливается, Хаджиме встаёт и уходит. Ячи не следует за ним. Она остаётся, предлагает салфетки и спрашивает, можно ли ей обнять мать Ойкавы. Ячи очень профессиональна. Она будет очень хорошим специалистом. Ивайзуми сидит в зале ожидания. Здесь много людей, которые пытаются скрыть свои рыдания журналами, рукавами и чем-то ещё. Ивайзуми хорошо вписывается сюда в эту атмосферу горя утраты.

***

Общие симптомы горя включают в себя: Шок и недоверие. Печаль. Чувство вины. Гнев. Страх. Физические симптомы, включая усталость, тошноту, снижение иммунитета, потерю или увеличение веса, боль и бессонницу.

***

После смерти Ойкавы Ячи и Хаджиме берут себе дополнительные смены. Они видятся всё реже и реже, что, может быть, и хорошо. Ивайзуми знает, что он сейчас не в лучшей форме. Судя по тому, что он видел, Ячи тоже не намного лучше. Первый раз они встречаются после его смерти в больничной столовой — оба по привычке потягивают кофе. Хоть им это больше и не нужно. У них нет причин не спать всю ночь, добывая воду и находя ответы на разные вопросы для Ойкавы. Это не означает, что они могут теперь всё время спать, но наличие такой возможности ценится. Оба больше смотрят на свой кофе в чашке, чем друг на друга. Когда он сталкивается с тем же врачом, который точно сказал ему, как умрёт Тоору, тот теперь говорит другое — как не дать умереть другим пациентам. Хаджиме чередуется между разочарованием и страхом неудачи. Иногда бывает и то, и другое. Когда он возвращается в палату Ойкавы по совету доктора, там ничего нет. Палата Тоору снова пуста и стерильна, шторы задёрнуты. Ивайзуми не может оглядеть комнату, не подумав о том, что было бы, если бы он был сейчас жив. Мысли становятся всё мрачнее и мрачнее. Астры пропали. Хаджиме больше не вернётся сюда.

***

Ойкава никогда не писал завещания. Его родители рассказывают Ивайзуми всё о законе завещания и ближайших родственниках, но он ничего не понимает, и они, скорее всего, тоже. Активы Тоору переходят к его родителям, у которых, похоже, нет никаких планов на биографический фильм о его жизни. Наверное, это к лучшему. Ойкава ведь даже не хотел, чтобы Ячи и Хаджиме видели его в последние несколько недель, вряд ли тогда ему хотелось бы, чтобы всё это оказалось в общедоступном фильме. Может быть, он и в самом деле был центром всеобщего внимания. У них никогда не будет шанса узнать это. Хаджиме находит место для смены ординатуры. Он делает запрос в токийскую больницу и с удивлением обнаруживает, что там есть свободные места. Ивайзуми получает ответ от слишком уж весёлого человека примерно его возраста. Тот очень напоминает ему Ойкаву. Он оформляет документы как можно быстрее. Ивайзуми говорит об этом Ячи только за день до отъезда. Она даёт ему свой номер телефона, но его согласие поддерживать контакт мало помогает смягчить боль, видимую в её глазах. Хаджиме знает, что должен остаться. Именно здесь он готовился, получил много опыта и нашел настоящую здоровую дружбу. Ивайзуми уезжает через месяц после смерти Ойкавы.

***

Помните, что время можеть лишь помочь, но не вылечить. Время обладает способностью сделать эту острую, жгучую боль утраты менее интенсивной и сделать ваши раскалённые до предела эмоции менее болезненными, но ваше чувство потери и пустоты никогда полностью не исчезнет. Лишь принятие произошедшего может помочь вам примириться с вашими потерями.

***

Если когда-нибудь и станет лучше, Хаджиме этого не заметит. Неведение — это блаженство. Он пытается вдолбить себе это в голову, чтобы было легче. Ивайзуми не собирается их выращивать, но держит в ящике пачку семян астр, как в старые добрые времена, и только изредка вынимает их и начинает жалеть себя. Это довольно глупо — всё, что касается каких-то старых вещей в качестве воспоминаний. С другой стороны, Тоору однажды попытался дать их Ячи в качестве подарка, так что Хаджиме, возможно, не одинок в таком своём решении. Он сдаётся через полгода, когда начинает понимать, что, несмотря на то, что он знал Ойкаву не так уж долго, лучше от этого не становится. Пойманный между жалостью к себе и желанием просто двигаться дальше, Ивайзуми поднимает свою задницу с дивана. Достаёт семена. Находит старый горшок и спрашивает у соседа, не может ли тот одолжить кое-какие вещи ему для садоводства. Он сможет разобраться и сам, как сажать цветы. На обратной стороне мешочка с семенами, рядом с драгоценной информацией о выращивании растения под прямыми солнечными лучами, он находит то, что так заинтересовало Ойкаву в прошлый раз. При правильном уходе продолжительность жизни астр составляет примерно три месяца.