Seesaw

- Чимин, прекрати! – Шуга кричит с дрожью в голосе на младшего. И тут Чимина будто током ударило. Он замечает в правой руке нож, с которого на пол стекали багровые капли, и левую руку, с ладони которой буквально хлестала кровь. Он не уверен, в какой момент начал резать вместо салата себя, но уже не суть важно. Он снова проебался. И Шуга снова злится. А это значит никаких острых предметов как минимум недели две он не увидит. - Чимин? Чимин, пожалуйста, положи нож. – Уже спокойнее просит старший. До младшего не сразу доходит, что всё это время он так и стоял, вцепившись в липкую рукоять, не шевелясь. Блондин тяжело вздыхает и аккуратно кладёт нож в раковину, мысленно прощаясь с ним. А ведь он так любит готовить себе и Шуге. Ну подумаешь немножечко забывается во время готовки, и стейк получается уже с его собственной кровью. - Пошли промоем рану. Чимин любит Юнги, правда. Но бывают моменты, когда хочется тому глотку перегрызть. Как сейчас, когда младший буквально слышит, как шестерёнки старшего крутятся. Тот уже просчитывает, как в случае чего, обездвижить Чимина и вызвать бригаду скорой помощи. И даже если блондин сделал это не нарочно, оправдываться нет смысла – ему никто не поверит. Поэтому он молчит. Молчит, когда Шуга тащит его в ванную чтобы смыть кровь. Молчит, когда тот, всё так же аккуратно, берёт его за руку и ведёт в прихожую, сажая на диван. Когда берёт их никогда не заканчивающуюся аптечку (старший персонально за этим следит, как и за тем, чтобы Чим эту аптечку открыть не смог). Когда промывает рану, что по идее должно хоть немного щипать, но чувствительность в руках младший утратил давно, поэтому молчит. Юнги наносит антисептическую заживляющую мазь и перематывает бинтом ладонь. Он ненавидит Чимина за это. Как знает, что блондин будет ненавидеть его ближайшую неделю так точно. Блонд Чимину, кстати, по мнению Юнги очень шёл. Младший не так давно сменил свой золотисто-русый на бесцветно-пепельный, прикрывшись тем, что хочет перемен, и этот новый он будет брать от жизни всё. Только Юнги знал, что это бред полнейший, и сделал Чимин это только из-за ОКР. Их история до банального проста и в то же время особенна. Они встретились в психиатрической больнице, где Юнги был стажёром-смотрителем, а Чимин загремел за попытку суицида. Тогда у младшего было обострение болезни, но почему-то родные до последнего отказывались видеть то, что с их сыном не всё в порядке. А как же, ведь у них всё прекрасно: старший сын, который учится за границей в каком-то престижном вузе (правда как оказалось потом, старший просто хорошо шифруется и давным давно послал всё и всех куда подальше и просто живёт своей жизнью, периодически присылая открытки по праздникам), глава семьи – старший Пак – занимал престижное место в какой-то там супер-мега-успешной фирме, а его жена была ну просто образцовой госпожой, которая чуть ли не каждый день с кем-то встречалась/пила/ела и так до бесконечности. Ну кому-то же нужно поддерживать связи с влиятельными людьми. Печальнее всего, что за погоней идеальности и престижности, супруги буквально не видели, как разрушали жизни своих детей. Старший укатил за три-девять земель, чтобы никак не контактировать, а у младшего оказалось ОКР. Но больше всего Юнги взбесил тот факт, что даже при попытке суицида их сына, они отрицали все симптомы на лицо и утверждали, что «всё у них прекрасно, их мальчик просто немного переутомился». Иногда Мину кажется, что с такими родителями кто-угодно выпилился бы. Поэтому он слегка подсуетился, подключил бывшего одногруппника, что работал в социальной сфере, и добился, чтобы этих извергов лишили отцовских прав. Тогда было проблематично взять опеку, поэтому Мин уговорил старшего отделения (по совместительству хорошего друга и личного врача Чимина) взять опеку за тогда 17-летним парнем на себя. Намджун, между прочим, узнав всю ситуацию, не долго ломался, поэтому спустя месяц после попадания Чимина в клинику стал, так сказать, отцом в свои тридцать. Так как этот случай тронул его вечно холодного и безэмоционального донсена, Ким лично взялся за этого мальчишку. И хоть специалистом он был отменным, иногда хотелось выть от безысходности. Чимин просто ни в какую не шёл на контакт, отшучиваясь и переводя темы. И поэтому он немножечко нарушил свои полномочия (за что потом получил нагоняй) и сделал Юнги (как выразился позже Чимин) «личной сиделкой». Не много, не мало, Чимин провёл в клинике месяцев восемь. И только на третий (и только с Шугой) начал понемногу открываться. Намджун понимал, что дело было не только в родителях и воспитании, и если копнуть глубже, можно найти много чего «интересного», поэтому не давил и внимательно слушал пересказы Юнги у него в кабинете. Где-то на середине пятого месяца, когда они всё так же вечером должны были обсудить ситуацию с Чимином, Юнги пришёл с бутылкой дорогого виски, и тогда Намджун понял, что пора вмешиваться в лечение. Они тогда сидели допоздна и много пили. Особенно вечно сдержанный Юнги, потому что ему это нужно было. Как и поплакать, что он практически весь вечер и делал. Когда алкоголя оставалось буквально на дне, а слёзы наконец-то прекратили литься, Юнги смотря в пустоту спросил: - Как ты это выдерживаешь? Нет, серьёзно. У тебя таких как Чимин целая больница, как ты это переносишь? Я с ним единственным работаю, а мне иногда просто разрыдаться хочется от несправедливости. От того, насколько много в себе хранит ещё, по сути, ребёнок. Мало того, что у него шрамы на запястьях, так ещё у него на душе их немерено, которые, как мне кажется, не заживают от силы вообще. Намджун ничего не отвечал младшему, так как понимал, что тому просто нужно выговориться. - Его мамаша привила ему синдром отличника. И самозванца в придачу. У него обсессивно-компульсивное расстройство. Попытка суицида, и я почти уверен, что не первая. У него предвзятое к себе отношение, он носит постоянно оверсайз одежду лишь потому, что какой-то ебучий одноклассник вовремя не заткнулся. Он сторонится людей и никого к себе не подпускает. Мне, блять, понадобилось два с половиной месяца и пол своей жизни, которые я ему рассказал, чтобы он хоть немного открылся. А подавление эмоций? Я специально иногда его довожу до ручки, чтобы он прокричался, а он замыкается и уходит в себя. С ним пиздец как сложно, я уже не могу, Нам. Глаза Юнги снова были на мокром месте. - Но забавно, ведь без него я тоже не могу уже. Он мне такой родной, такой беззащитный. Как вообще такого когда-то искреннего и жизнерадостного человека можно было довести до такого состояния? Я бы поубивал этих мразей, серьёзно. Юнги бесило это безмерно. Потому что времени, проведённого с Чимином, было достаточно для понимания масштабов проблемы. Младший не хотел всего этого, хотел просто быть любимым и счастливым, но из-за конченой мамаши и грёбаных одноклассников у него появились эти маниакальные мысли о том, что он недостойный, отвратительный, «грязный». Появилось желание очиститься. И так как выпускать эмоции он не привык, то начал пускать себе кровь. Чимин позже признался, что эти навязчивые мысли постоянно крутились у него в мозгу, и первый свой порез он сделал в 13 лет. Это принесло облегчение, но ненадолго. Поэтому он повторял и повторял, пытаясь избавиться от, по сути, себя самого. И вот наконец он просто устал пытаться, поэтому думал, что этот раз будет последним. Но не вышло. Его нашла в ванной мама, и это наверное был единственный раз, когда вечно невозмутимая и равнодушная женщина была так напугана. Судя по рассказам его знакомого, который оказывал первую помощь Чимину и параллельно пытался вколоть успокоительное «неадекватной дамочке», той тоже не мешало бы сходить к мозгоправу. Чимин же тогда не осознавал масштабов проблемы, пока ему не сказали, что его переводят в психиатрическую клинику под постоянное наблюдение специалиста. Поэтому был в шоке, когда его буквально привязали к каталке, увидев в руках пластиковый нож, что стащил в столовой больницы. После убойной дозы успокоительных, первое что он увидел была совсем другая палата, но такие же ремни, которыми были привязаны руки к постели. И бейджик с именем Мин Юнги. Шуга допил остаток своего виски. Было видно, как тому тяжело, поэтому Намджун наконец ответил: - С завтрашнего дня я буду каждый день вести полуторачасовой сеанс с Чимином. Я бы тебе предложил взять отпуск и уехать куда, - старший увидел полные гнева глаза поэтому продолжил, - но знаю, что ты никуда не уедешь. И не надо, Чимин, хоть тебе так и не кажется, тоже очень сильно привязался к тебе. Ваша связь – это как раз та соломинка, за которую я буду цепляться и на которую буду давить. Ты знаешь, мои методы могут быть болезненны, но всегда эффективны. Шуга кивнул и с благодарностью посмотрел на старшего. - Юнги, я вижу, что ты не откажешься от мальчишки даже под дулом пистолета. Хотя я больше вижу скорее созависимость из-за твоего прошлого, нежели реальное желание помочь. Ты должен осознать, это не Хосок и он не умрёт, если мы с тобой постараемся. Чрезмерная опека в нашем случае только навредит нежели поможет. Но смотреть за Чимином нужно, так как ты знаешь, что это за болезнь и насколько она серьёзна. У вас не будет долгой счастливой семейной жизни, но по крайней мере у вас есть будущее, всё остальное зависит от вас. Я всё еще его официальный опекун, но ему скоро восемнадцать, так что я дам ему выбор, где он захочет жить после выписки. Юнги, ты же понимаешь, что будет сложно? И если ты не готов к такой ответственности, тогда стоит остановится сейчас. Младший опустил взгляд на свои руки и минуту просто молчал. - Я понимаю, Нам. Но я не могу после всего уйти и оставить его. – Он поднял взгляд на старшего. – Ты прав, это не Хосок, и спасти его может только он сам. Всё, что я хочу – это присматривать за ним и заботиться. - Тогда хорошо. Уже поздно, иди домой, завтра мы начнём работу над его исцелением. В ту ночь Юнги не пошёл домой. Он повернул в правое крыло больницы и до утра наблюдал за спящим тогда ещё русым ангелом. У них был сложный путь: отрицание, восстановление, примирение Чимина с реальностью, небольшие успехи – шажочек за шажочком. Медленно но верно. Через три месяца после ежедневного тотального промывания мозгов Намджуном, Чимин был безумно рад переехать к Юнги, с обязательством появляться у Кима не меньше трёх раз на неделю. Так они продолжали лечение, и Мин был бы последним обманщиком, если бы сказал, что не был рад первым результатам. Это произошло на день рождение Чимина. На тот момент Юнги уже давным давно выложил младшему всю свою подноготную да и свои чувства в придачу. И хоть он и не требовал от него ответа, услышать заветных три слова очень хотел. И когда устроив маленький праздник для них двоих, купив в подарок кисти, краски и холсты (Мин думал, что хотя бы рисование поможет младшему выплёскивать эмоции), испёк по рецепту своей мамы не очень красивый, но безумно вкусный торт, увидев в глазах Чимина отрешённость, думал, что всё пропало и уже был готов звонить в срочном порядке Намджуну. Но потом младший поднял взгляд и Юнги увидел в них слёзы. Как оказалось пару мгновений спустя – слёзы радости, потому что никто никогда не делал для него такого. Всём, а особенно его мамаше, которая вечно была занята ничего толком не делая, было плевать на это русоволосое чудо, и поэтому сердце Юнги в тот момент разрывалось. Но это было не всё. Когда Чимин сказал эти таких заветных три слова, плакал уже Юнги. Картина маслом, так сказать: оба плачут от радости, только по разным причинам. Они тогда разговаривали до поздней ночи, хотя говорил преимущественно Чимин, раскрывая наконец своё сердце и отпуская всё, что тревожило и болело. А когда слёзы иссякли, они любили друг друга. Нежно и страстно одновременно. Чувственно. Это был их первый раз, и это было так правильно. Они ловили стоны друг друга до самого утра, не на секунду не отрываясь друг от друга. Юнги тогда позволил брать инициативу в руки Чимина и делать тому всё, что вздумается. И тот делал. Чимин был прекрасным любовником. Отзывчивым, чувствительным, прекрасным. Он был для Юнги ангелом во плоти, принимая и давая взамен. Иногда их ночи становились чем-то вроде соревнования, иногда борьбой. Но никогда Юнги не делал того, чего младший не хотел, не причинял вреда или боли, даже когда тот просил. Потому что ну как можно сделать больно ангелу? Не всегда всё было прекрасно, но мрачных моментов было всё меньше и меньше. Спустя полгода после выписки Чимина, Юнги снова вернулся в больницу, но на неполный день, чтобы не оставлять Чимина одного. Хотя Мин должен отдать тому должное, младший днями засиживался перед холстом и даже не всегда замечал возвращение любимого. Он полюбил это занятие всей душой, и когда не мог что-либо выразить словами – рисовал. И Юнги понимал его даже без слов. Все пять лет понимал. И всё же рецидивы случались. Где-то раз в полгода Чимину становилось невыносимо, он снова начинал слишком много думать и накручивать, не делясь мыслями с Юнги. И выливалось это всегда по-разному. Один раз Чимин разгромил их квартиру голыми руками, которые потом еще неделю заживали. Было разбито всё, что могло разбиться, порваны вещи, перевёрнута мебель. Юнги когда вернулся, подумал, что их ограбили, пока не нашёл Чимина плачущего в углу гостиной. Они тогда на время переехали к Намджуну, который Чимину пытался помочь, и параллельно бардак в квартире помогал разгребать. Но чаще всего обсессии выливались в желание Чимина навредить себе посредством пускания крови. Он объяснял это тем, что хочет очиститься от грязи, что внутри, от всего плохого и токсичного, что отравляет его мозг. Когда Юнги его таким находил – всего в крови, с безумным взглядом – поначалу очень сильно пугался, но потом понял, что Чимин это делает подсознательно, не осознавая происходящего. Тот даже признавался, что понимание приходит уже тогда, когда всё сделано. И поначалу младший из-за этого очень сильно плакал. А потом перестал, как и Юнги перестал испытывать желание посадить Чимина под замок без всяких острых предметов. Хотя всё же острые предметы после такого он прятал на время. - Шуга? – Чимин здоровой рукой дотрагивается до плеча старшего. Юнги поднимает взгляд и понимает, что всё это время тупо смотрел на перевязанную руку Чимина, когда ушёл глубоко в свои мысли. Он молча смотрит еще несколько мгновений, а потом прижимает младшего к себе и сильно обнимает, зарываясь носом в изгиб шеи. Чимин же аж опешил от такой реакции. Он то думал, что Мин будет снова читать мораль или ругать. Или сразу звонить Намджуну. - Я люблю тебя. – с дрожью в голосе хрипит старший. – Я так сильно люблю тебя, Чимин. Чимин недолго думая тоже крепко обнимает Юнги, гладя здоровой рукой по спине, помогая успокоиться после стресса. - Я тоже люблю тебя, Юнги. Я не специально, правда. Я ушёл в себя немного, а следующее, что помню – как ты кричишь прекратить. – Чимин всхлипывает. – Я честно случайно порезался, правда-правда. Юнги отпускает Чимина из объятий и по-доброму, совсем без злости смотрит в глаза. Потом берёт его личико в ладони и аккуратно стирает слёзы с щёк. - Я знаю, родной. Я знаю. Ты сокровище, ты же знаешь это? – Чимин кивает. – Хорошо. Не плачь, родной, я правда не злюсь. Ну может всего капельку. Но мы с этим справимся, правда? Чимин шмыгает носом и кивает. Его губы трогает лёгкая улыбка: - Да, конечно. Юнги снова обнимает своего любимого и тихонько продолжает: - Тогда завтра мы поедем к Намджуну. – Он чувствует, как младший напрягся в его руках, - Чтобы я написал заявление на отпуск. Чимин на секунду отрывается от Шуги и смотрит с непониманием. Старший в свою очередь ложиться полностью на диван, увлекая на себя младшего. - Я хочу, чтобы мы съездили к моим родителям на пару дней. Ты же знаешь, что они тебя как родного любят. А потом мы поедем к морю. Судя по твоим картинам, ты уже давно этого хочешь, я прав? Шуга чувствует, как тот окончательно расслабился в руках, пока он гладил его. Он едва услышал шёпот Чимина: - Да, очень хочу. - Тогда решено. А теперь спи, родной. Мин накрывает их пледом, что лежал на спинке дивана и пультом приглушает до минимума свет в комнате (Чимин не любил спать в полной темноте). Целует макушку любимого, и вслед за ним засыпает. У них никогда не будет постоянно долго и счастливо. Но у них есть будущее. И это единственное, что имеет сейчас значение.