Улыбайся, пожалуйста, в камеру!

Саймон смертельно устал. Еще две-три недели назад он радовался растущим контрактам, интересным проектам, которые его менеджер вытаскивал из кипы предложений словно Санта Клаус из рождественского мешка. А сегодня ему кажется, что еще чуть — чуть и он будет безвозвратно погребен под этим камнепадом требований, условий, особенных пунктов в контракте, прописанных мелким шрифтом внизу страницы. Нет, он всегда отличался социальной выносливостью и трудолюбием, да и на растущий банковский счет было бы грех жаловаться, но с самого утра на Гун Цзюня наваливается неподъёмная, болезненная, капризная раздражительность, которую он старательно лелеет и бережет от эмоционального взрыва, молчаливо потягивая крепкий черный кофе. — Пришлось внести изменение в расписание, смотри, две трансляции идут почти впритык, мы не сможем отвоевать ни минуты, — менеджер протягивает Саймону планшет, где хранятся все его перемещения на месяц вперед. Лайв-стрим с брендом Тома Форда сдвигается почти на час от запланированного времени. — А Чжан лаоши? — Гун Цзюнь трет переносицу и делает большой глоток кофе. — Он приезжает позже, вы едва ли сможете… — начинает менеджер, но Саймон поднимает руку в предупреждающем жесте. — Даже вслух этого не произноси! — он представляет себе, что вероятность встречи с Чжэханем, которого он не видел уже дней десять, стоит под угрозой и ему хочется закричать, — я дождусь. И мы не будем этого обсуждать. — Но… — менеджер Саймона отличный парень, он все понимает, но любая задержка может перерасти в катастрофу. Популярность, пусть и такая сумасшедшая, как сейчас, вещь чрезвычайно хрупкая и один неверный шаг может сбить с пьедестала любого, даже самого талантливого. — Десять минут. Всего десять чертовых минут, я что так много прошу?! — Гун Цзюнь сжимает кофейную чашку до побелевших пальцев. — Я посмотрю, что можно сделать, — поспешно соглашается менеджер, не решаясь сказать, что реальный разрыв между съемками составляет 40 минут и оставляет Саймона одного.    *** — Я переоденусь в машине, — Чжэхань прикрывает глаза, словно высчитывает в уме посекундный маршрут, — и если мы немного поторопимся и не попадём в пробку, то… — он делает неопределенный жест рукой, похожий на взмах волшебной палочки, будто безмолвное заклинание способно выправить ситуацию, — захватите что-нибудь съесть, я не завтракал. Он трет ладонью ноющее третий день колено и уговаривает себя не расслабляться. Последние недели несутся в его голове сумасшедшим вихрем и, порой кажется, что Гун Цзюнь — единственная опора за которую он еще способен держаться. Он старается не слишком окунаться в медиа-лихорадку, возникшую вокруг их пары, не расстраиваться сверх меры из-за волны мошенников, что стремятся заработать денег на его славе. Он каждый вечер пишет Саймону несколько простых, одобряющих слов и этот ритуал помогает ему открывать глаза следующим утром. Он задумчиво смотрит в окно, считает километры, минуты, теребит подвеску и думает о том, как ему выкроить в сутках лишние пару часов на сон.   ***  Софиты светят прямо в глаза, болезненно близко, почти угрожающе. За ограждением бьётся в неистовости толпа фанаток, еле сдерживаемых многочисленной охраной. Саймон смотрит в пустоту, мимо камер, замерев выражением лица, которое потом назовут сексуальной уверенностью. Но он совсем не уверен, что не сбежит сейчас с красной дорожки, чтобы скрыться от беснующейся толпы и провокационных вопросов. Он косится на менеджера, который нервно смотрит на часы, и твердо решает, что не сдвинется с этого места пока не приедет Чжэхань и гори оно все огнем. Затянувшуюся паузу заполняют вымученные вопросы ведущей, фото с представителем бренда, несколько дополнительных снимков с разных ракурсов. Саймон нетерпеливо перемещается вдоль кроваво-красного баннера Tom Ford, и оглядывается почти не скрываясь. Он все равно упускает мгновение, когда появляется Чжэхань и, подняв голову, встречается с мягким, долгожданным взглядом, радостно улыбаясь. Пропускает партнера вперед, прижимается ладонью к его талии, и этого так катастрофически мало, что внутри Гун Цзюня разражается настоящая буря, все в нем кричит, ломается и бьется. Он прячет ладонь в карман, чтобы соблазн приобнять Чжана не снес ему крышу и пытается совладать с лицом. — Улыбайся, пожалуйста, в камеру, — одними губами произносит Чжэхань и протягивает руку вперед, на секунду поворачиваясь к Саймону, чтобы поймать его полный истерики взгляд. Пытка длится не больше пары минут, и вот они же уходят из-под расстрела острых вспышек один за другим. За кулисами Саймон стискивает ладонь Чжэханя и тащит его за первый попавшийся угол, а оба менеджера, словно крестоносцы, преграждают путь любопытным. — У меня есть всего минута, Цзюнь-Цзюнь, — шепчет Чжэхань куда-то в шею, пока Саймон сжимает его в объятьях, скользит ладонями по спине, застывает руками на бедрах. Гун Цзюнь молчит, только дышит резко, рвано, едва не плача. Чжэхань поднимается на носочки и аккуратно целует его в уголок губ, уходит от ответного поцелуя, прижимается всем телом и тут же отстраняется. — Пощади меня, лао Гун, мне еще работать, — тихо смеется он, ероша Цзюню волосы. Хлопает по плечу и выходит на свет.