Нелюбовники

Дилюк терпеть не может литургическое облачение; оно всегда как новое, ни капельки не смягчившееся после очередной стирки или носки, врезается в шею, натирает слегка шершавой тканью. Он ненавидит запах благовоний, который неизменно густо наполняет храм до самых сводов. Они въедаются в кожу, чувствуются на языке вязкой сладостью. Крест — тяжелый, даже слишком, Дилюк чувствует, как золотая цепочка тянет, заставляя выпрямлять спину. У него остается красный след на шее. Храм давит; вера — не благодетель. Он не находит цели пребывания в церкви, он не знает, на кой черт ему понадобилось исповедовать каждое утро ничтожные грехи горожан. В отличие от только прибывших юнцов, совсем недавно получивших облачение, которые носятся по всей обители и кичатся своим «положением» — Дилюк никогда не ощущал оправданности своего нахождения здесь. Молоденькие монашки, которым вот-вот будет восемнадцать, отчаянно прячут похоть и гнев за своими накидками. Дилюку тошно. Песнопения заставляют его зажмуриваясь, отворачиваться словно в отвращении. Храм ему осточертел. Он не верит ни в себя, ни Бога. И, честно сказать, никогда не верил. Однако каждое гребанное воскресенье, он благодарит того самого Бога за то, что имеет возможность видеть сквозь резное окошко исповедальни до погибели красивое лицо, дышащее юностью, едва перешагнувшей за черту отрочества, капитана кавалерии, преклонившегося передним. Солнечный свет — совсем не к лицу рыцаря — путается в его почти прозрачных волосах, очерчивает вырезанные черты лица. Он не хочет даже думать о том, что скоро юноша уйдет — это больно. Дилюк сжимает библию, чувствуя отрезвляющую тоску в груди. Закрывает лицо руками, ликует, что возлюбленный прихожанин его не видит, потому что сам уперся взглядом в мраморный холодный пол. Святой отец зарывается пальцами в длинные волосы, пропуская пряди сквозь пальцы, преисполняясь чувством необъяснимой любовью к живому. Красота ранит, его — особенно. Кэйа богоподобен и тем лучше, когда стоит перед ним на коленях, исповедуясь в своих грехах. Дилюк хочет сбежать каждый раз, когда слышит тихое, будто слегка посрамленное и стыдливое: — Простите отче, ибо я согрешил. А Кэйа уже давно решил для себя, что по воскресеньям он просит прощения не перед богом, а перед Дилюком, ибо именно он стал воплощением честности и непорочности в самом неправильном их толковании. Он сам прописал новые идеалы, подстраивая их под молодого священнослужителя. А потом Дилюк протягивает ему руку, завершая таинство. Она еле заметно дрожит — Кэйа замечает. Рыцарь внимательно прижимается губами к чрезмерно мягкой коже кисти — ладаном пахнет; сжимает ладонь, в сердце защемило. Падре замирает, ощущает, как щеки горят. Ему давно не шестнадцать лет, однако сердце обещает вот-вот остановиться, запечатлев момент. А им нельзя встречаться вне давящих стен храма, нельзя видеть друг друга, нельзя знать друг о друге, нельзя любить, преисполняя глаза солнечным светом. Их не существует в контексте понятия любви. Остается тонкая стенка исповедальни, которая создает прекрасные узоры на не менее привлекательном лице Кэйи при свете дня. Дилюк готов переписать все образа в церкви под него, готов верить одному ему, готов чувствовать одного его. Остаются воскресения, которые преподносят им лишь шестую долю часа на короткое свидание. Остается желание все бросить и сбежать. Они остаются тут. Они даже не любовники. И никогда не станут таковыми. Но тихий шепот утаенного признания звучит в отдаленной глубине городской церкви.