Солнечный ветерок

Ланга не был художником. Он нигде не учился специально и не занимался для достижения чего-то большего, чем просто черкание в блокноте. В детстве Хасегава часто рисовал заснеженные горы, сноуборды, лес, свой дом. Всë, что он так любил и что связывало его с Канадой. Мальчик так же пробовал рисовать людей и, конечно же, первым наброском в его небольшом альбоме для рисования стал отец Ланги. Оливеру нравилось, что его сын может интересоваться чем-то еще, помимо сноуборда, поэтому поощрял Лангу каждый раз, когда тот приносил отцу новый шедевр. Первым подарком Оливера своему юному художнику был набор цветных карандашей, и Ланга наотрез отказывался рисовать каким-либо другими, даже когда эти от времени стали стачиваться и портиться. Рисование приносило Хасегаве такое же счастье и удовольствие, сравнимое разве что с теми же ощущениями, которые он испытывал, когда нëсся на доске вниз по снегу, навстречу ледяному ветру, будто сметая всë на своём пути. Всë ему было нипочем в те прекрасные минуты, и такие ветра, бушующие в душе, он усмирял скрежетаниями грифеля карандаша. Когда Ланга с матерью переехали на Окинаву женщина предлагала сыну поступить в какое-нибудь училище, ведь рисовал он действительно неплохо. Однако Ланга пресекал все эти разговоры всякий раз, едва речь заходила об этом. Вместе со сноубордом он оставил в Канаде и своё маленькое хобби, Ланга почти не притрагивался к карандашам и блокноту после смерти дорогого ему человека, ведь когда он пробовал начать рисовать, то сразу вспоминал этот добрый и подмигивающий ему взгляд отца, что наблюдал за усердно старающимся над своей новой «картиной» сыном. Это было больно и невыносимо, поэтому Ланга оставил эту затею.

***

Рыжие небрежные волосы, яркие горящие янтарные глаза, улыбка, которая никогда не сходит с лица этого озорного и веселого парня. Реки Каян, одноклассник Ланги в новой школе. Хасегава поначалу не обратил на него внимания в гуще учеников. Он вообще перестал обращать внимание на людей вокруг него, всë время смотря куда-то вперёд пустыми глазами. Но этот парень чем-то его зацепил. Не то его развевающиеся огненные волосы, которые идеально бы получились на рисунке, не то солнечные глаза Реки, краешки губ, что приподнимаются, когда тот улыбается, или его лицо в целом. Жаль, что смех или голос нельзя никак нарисовать. Потому что если бы у Ланги была такая возможность, он бы во всех красках изобразил голос Реки, его чудесный и задорный смех, то, как Каян произнес имя Хасегавы в их первое знакомство. Реки был прекрасен. По крайней мере, внешне, в характерах людей Ланга плохо разбирался. Но почему-то воплощение яркого солнца во всем его превосходстве внушало Хасегаве доверие.

***

Скейт — незнакомое Ланге нечто, но схожее с тем, что он так любил раньше. Тоже доска, пускай на колëсиках, пускай нет снега, а вместо него разгоряченный асфальт, пускай ссадины и царапины неизбежны. Было во всем этом одно единственное важное — на скейте умел кататься яркий как солнце Реки, солнечный ветерок, как-то раз назвал его Ланга. И это прозвище до того понравилось ему, что Хасегава даже у себя в телефоне записал Каяна как «солнечный ветерок», хотя обычно его не волновало кого и как записать от слова «вообще». С Реки всë было впервые. Даже такая мелочь, как записывание в контакты. Впервые сделал олли, впервые получил свой собственный скейт, впервые был на ночевке, впервые гулял допоздна не в одиночестве, впервые с Реки приготовил им бенто, впервые попрбовал газировку из автомата в парке. Впервые он чувствовал себя по-настоящему живым и воодушевленным. Как тогда с отцом. Каян пробудил в Хасегаве давно забытые ощущения. В другом случае Ланге бы не понравилось, что кто-то сумел подкопаться к нему настолько близко. Но Реки был особенным. Реки был первым таким. Солнечным и даже как будто очень теплым и родным. И рука Хасегавы неумолимо тянулась взяться за старое, чтобы как можно лучше и точнее запечатлеть образ Каяна на бумаге, чтобы душевно он всегда был с ним.

***

Ланга никогда не любил. Кроме родителей, единственных до недавнего времени близких ему людей, юноша никогда не испытывал какой-то глубокой привязанности, не говоря уже про любовь. Ланга, мягко говоря, был полнейший профан в этом деле. Любовь к сноуборду и рисованию навряд ли можно было сравнить с романтическим чувством к живому человеку, хотя для Ланги, который впринципе не видел разницы, это почти одно и то же. Но что делать, если каждый раз, когда Хасегава видел свой солнечный ветерок, как всегда улыбчивый, полный сил и энтузиазма, когда он прикасался к нему, заклеивая ссадины на ладонях и лице пластырем, когда смотрел на Лангу с такой безграничной заботой, то сердце трепетало и устраивало в груди сумасшедшую метель из снежинок различных эмоций и чувств. Не это ли и есть любовь? Эта метель заполняла Лангу до самых краев, что он не мог удержать всë в себе. Единственный выход — снова начать рисовать. Чтобы освободить часть своей безымянной любви и поумерить буран в сердце Хасегавы. Вот пошла первая линия, легко проведенная карандашом на чистой бумаге. Вторая, третья, Ланга и сам не заметил, как уже начали вырисовываться очертания лица Реки.

***

Нормально ли это, влюбиться в своего лучшего друга? Ланга не знает. Что он вообще может о таком знать? Так хочется поговорить об этом с кем-нибудь, спросить, узнать, попросить совет. Обычно он всë рассказывает своей матери, но тут даже к ней пойти поначалу струсил. Она поймет, без сомнений, а толку? Поймет ли его Реки, это вопрос. Как дальше будут они смотреть в глаза друг другу, если Ланга всë таки признается? Будут ли дальше общаться? Вопросы, рождающиеся один за другим, терзали всë сильнее. Карандаши тоже не выдерживали и ломались чуть ли не каждый день под тонкими, но сильными пальцами Хасегавы. Приходилось каждый раз рисовать заново, но это ему даже нравилось. Ланга словно совершенствовался с новыми попытками, совершенствуя и образ Реки. Рисовать его прекрасное, милое личико было поистине здорово. Особенно передать эту искру в глазах, которая зажгла и Лангу тоже. Рыжие завиточки непослушных волос, аккуратный носик, который Реки смешно морщит, когда о чем-то задумывается, загорелые щеки — у Ланги неоднократно появлялось желание потрепать Каяна за них — и лоб, скрытый под банданой. Самым тяжелым оказалось рисовать губы Реки. Губы, к которым очень хотелось прикоснуться собственными, но это лишь недосягаемый мечтательный образ Хасегавы. О таком он мог лишь мечтать. И рисовать. Всë же Реки весьма импульсивный и прямолинейный человек, если уж резать правду-матку о своих чувствах, то надо быть готовым к тому, что его пошлют куда подальше, желательно обратно в Канаду.

***

Как оказалось легко разрушить все отношения. Просто оборвать всë в один миг. Достаточно было лишь появления одного садиста по имени Адам и его дурацкого турнира. Это был сильный толчок, который трещиной пошел в дружбе Ланги с Реки. И Хасегава честно признавался сам себе, что до последнего не понимал, в чем же дело. Он просто шёл к Каяну сквозь дождь и сырость, чтобы показать ему наконец-то завершённый рисунок Реки, заодно сообщить о турнире Адама. Но всë пошло по наклонной во всех смыслах. «Катайся с ним сколько хочешь. Я тебе не ровня». Ножом по сердцу звучали эти слова из уст Реки. У Ланги сжалось всë его нутро, он не мог этого перенести. Его любимый солнечный ветерок в один момент превратился в увядший цветок, погибающий и гаснувший на глазах. Скетчбук был снова яростно отброшен в самый дальний угол комнаты, туда же направился и карандаш и вообще весь пенал. Нафиг Ланге всë это теперь нужно. Опять

***

Так же просто оказалось вернуть всë в прежнее русло. Всего лишь нужны были обыкновенные слова понимания и душевная теплота. Ланга, увидев после долгой разлуки Реки, на всех скоростях подъезжающего к скейт парку, едва сам не свалился с доски через железные перила. И, признаться, едва не выпалил Каяну слова любви по первому порыву. Хотя, по сути, это они и были, просто в немного другой форме. Они не могли дать Реки абсолютно точно понять, как сильно Хасегава им дорожит и любит его, но могли сохранить их крепкие дружеские отношения. Могли вернуть сияние ветерка Реки. Пока что этого было достаточно для того, чтобы откопать завалившийся за тумбочку блокнот и начать всë ещё раз.

***

Вот они снова вместе. Снова вместе катаются на скейтах, снова вместе покупают газировку, снова Реки разоряется на пластырях — Ланга, горе беспросветное, никогда не перестанет падать на ровном месте –, снова ночуют у Реки, снова катаются до рассвета по ночной Окинаве, снова Хасегава чувствует тепло чужих рук, снова они в шутку держатся за руки, проезжая друг за другом по узкой дорожке. И целуются. В конечном итоге нервы штука очень ненадежная. Даже у такого холодного и спокойного человека, как Ланга Хасегава. Порыв той самой сердечной бури достиг максимума на самом финише той смертельно-опасной гонки, выдавая сноубордиста с поличным, и Ланга, прыгая прямо в объятия Каяна, в полёте целует Реки, падая вместе с ним на землю. Быстрый поцелуй, который не было времени обсуждать прямо там, но сказавший Реки о многом. Ланге даже не пришлось сильно пускаться в подробности и объяснения, Каян оказался на удивление чутким человеком, который, при всей своей импульсивности и не умения порой думать наперед, осознал всë без лишних слов. Как Ланга это понял? Ну, просто они с Реки позже устроили совместный заезд в закат и первое, что сделал Каян после их фирменного приветствия, это коротко прижался к губам Хасегавы своими со словами «Смотри не проиграй». Правда было непонятно, не проиграй в заезде, или не проиграй в том, кто быстрее получит сердечный приступ от внезапных поцелуев. Разумеется, разговоры были. И весьма продуктивные, с чаем, прелюдиями, клятве в вечной любви и искренности своих чувств. Но Ланга был счастлив. По-настоящему. Счастливее, чем на сноуборде или скейте, счастливее, чем когда катался на «S», счастливее, чем когда затачивал очередной карандаш для воссоздания портрета солнечного ветерка. Он вдруг понял, что так он чувствовал себя лишь рядом с отцом.

***

— Ланга. - позвал Реки парня, несильно навалившись на того плечом. — М? — Что ты там так усердно чертишь? Они сидели в скейт парке на привычном им обоим месте под темнеющим небом. Реки расположил свой подбородок на плече Хасегавы, изо всех сил стараясь заглянуть в скетчбук. — Подожди, не смотри. - Ланга сильнее склонился над рисунком добавляя последние штрихи. Реки лишь устало закатил глаза, обняв снежка за талию, уткнувшись щекой ему в плечо. — Готово. - буквально через пару секунд огласил Ланга, аккуратно вырывая лист из скетчбука. - Держи. Это тебе. У Реки в прямом смысле отвисла челюсть. Он жадно всматривался в рисунок самого себя, пытаясь уловить каждую частичку старания Ланги. — Как долго ты рисовал это? Хасегава пожал плечами. — Было очень много попыток прежде, чем вышло это. Я несколько раз бросал, потом снова начинал. Это ведь всего лишь хобби и… знаешь, после смерти отца я вообще забросил это дело. - Ланга опустил голову, вращая в руках карандаш. Реки сочувственно посмотрел на него, поглаживая прохладную ладонь. - Но ты вернул меня не только к доске, но и к рисованию. Мой солнечный ветерок. Каян удивленно несколько раз моргнул глазами. Видимо, до этого момента никому в голову больше не приходило так его называть. Но кто сказал, что ему нравится? — Ты потрясающий, Реки. Пожалуйста, не угасай больше. - полушепотом произнес Ланга. Реки ласково улыбнулся, потянувшись к нему, и нежно коснулся кончиком носа носа Хасегавы, слегка потерся и поцеловал переносицу парня. — Не угасну, мой снежок.