Её величество, Шерил Блоссом

      Стрелки часов ритмично двигались, механизм внутри мягко отстукивал тиканье, и время неукротимо неслось вперед, а потому следующие полтора часа пролетели незаметно. Тони, подперев голову рукой, тихонько читала предложение за предложением, пока Шерил, сидя рядом, слушала ее и порой поправляла произношение девушки. Затем они быстренько расправились с упражнениями на грамматику, закрепили изученный материал, и сегодняшняя подготовка к экзамену подошла к концу.       — Что ж, — Шерил сладко потянулась, а после поднялась и отодвинула второй стул в сторону. — Раз мы закончили, я схожу за водой и вернусь. Убери пока учебники.       — Хорошо.       Тони собрала все в аккуратную стопку, смахнула на ладошку крошки от ластика, положила пару карандашей в органайзер и только теперь позволила себе выдохнуть. Ее взгляд замер на несколько секунд, упершись в стену. «Я и не думала, что в экзамене будут спрашивать настолько много. Хотя чего я удивляюсь? В конце концов, это элитный Мэрсхилл, а не то подобие школы, в которую я ходила до перевода, — девушка медленно повернулась к окну. — Скоро уже весна. Время так быстро летит. А потом будет лето, наступят каникулы...если меня, конечно, не исключат из-за несданных экзаменов, — Тони активно повертела головой и нахмурилась. — Нет! Я точно их сдам. Все-таки время еще есть».       Еще немного взгляд задумчивых глаз был устремлен в окно. Потом же Тони нехотя поднялась со стула и только теперь, повернувшись к кровати, вспомнила про красивый дневник, все так же лежавший на видном месте и манивший к себе. Без особого энтузиазма, с мыслями о недавно случившемся срыве любимой, девушка как бы невзначай вновь пролистнула несколько страниц, и парочка смятых листов А4 упала на покрывало.       Издав лишь тихое «Хм», Тони опустилась на край кровати, осторожно развернула один из листов и поняла, что ничего не изменилось: ей по-прежнему было трудно разобрать корявый почерк. Она отложила листы в сторону и машинально потянулась обратно к дневнику, открыла страницу, на которой остановилась, положила палец на последнюю строчку и несколько раз прочитала ее себе под нос. Хрупкое сердце снова кольнуло. Стараясь не вспоминать про слезы Шерил, Тони обратила внимание на нечто другое — следующие несколько страниц были абсолютно пустыми. Любопытство, вкупе с неприятным осадком растворявшейся в крови вины, сподвигло девушку пролистнуть немного вперед, и вновь появился текст. Тони осторожно коснулась подушечкой подрагивающего пальца даты и с выдохом подняла взгляд к двери.       «Я хочу узнать, что было дальше. Но если Шерил с такой настороженностью отреагировала, когда я только нашла этот дневник, а после расплакалась, когда я прочитала самое начало, стоит ли мне дожидаться ее и спрашивать про продолжение? —покрывшиеся холодом пальцы стиснули дневник, и Тони, нахмурившись, посмотрела обратно на страницы. — Может, если я прочитаю их, пока ее нет, будет лучше? Шерил же была не особо против, когда я попросила ее ознакомиться с ним лично, без ее вмешательства. Так что... — и несмотря на подсознательный укор самой себя, Тони уже приняла решение, а потом тяжело вздохнула и остановила лихорадочный взгляд на первой строке. — Ладно. Я всего лишь гляну одним глазком...» И пока этот самообман еще действовал и покрывал собой какие-либо разумные мысли, Тони принялась читать тихонько вслух.

***

      20 октября       «Дорогой дневник, ты единственный, кто у меня остался. Я... Я не писала всего два дня, но ощущение, как будто прошли месяцы с момента последней моей записи. На самом деле, случилось одно событие, которое, признаюсь честно, меня нервирует... Но обо всем по порядку.       Родители почему-то стали злиться на меня сильнее обычного. Если раньше они на меня кричали, били и обвиняли в смерти брата, то теперь они лишили меня даже своего присутствия и отправили в место под названием «Дом милосердия» (кто в здравом уме будет так называть психбольницу?)       Здание этой самой психиатрической больницы чем-то похоже на место основных действий второго сезона «Американской истории ужасов»: большой старый особняк с длинными лестницами, дяди и тети в белых костюмах, несколько монашек, которые изредка попадались мне на глаза, пока парочка сомнительных мужчин вела меня к палате. И кстати, что еще показалось мне довольно странным: во время движения к жилому крылу я не увидела ни одного больного. Где все?       Меня поместили в комнату палату, рассчитанную на двоих пациентов, и сообщили, что моя соседка придет чуть позже. Знаешь, мне страшно. Если это психбольница, то эта моя соседка, мягко говоря, будет не от мира сего. А если она меня ночью задушит подушкой? Или будет постоянно смотреть в одну точку? Боже, да я тут с ума сойду!       К слову об этом... Может быть, именно потому что я пыталась вскрыться, постоянно кричала и надоедала родителям, все и решили, что я сошла с ума и сослали на лечение?       Может... Может... Я правда сумасшедшая? Сейчас, когда я смотрю на свои руки... Мне... Мне так жаль себя!       Они... Они очень сильно болят. Иногда, когда они зудят, я их невольно раздираю до крови. А когда замечаю это, то по какой-то непонятной мне самой причине пытаюсь скрыть от окружающих. Хотя...       Знаешь, я тут подумала... Может быть, это связано с тем, что всякий раз, когда я докучала родителям своими проблемами, они постоянно отмахивались и требовали лучшего поведения: сдержанности, молчаливости и присущей Блоссомам гордости, чего у меня, вероятно, никогда не было. Возможно, именно поэтому я так боюсь кому-то показать свои руки, ведь это слабость, а слабость — это не черта Блоссомов. А если Блоссомам это несвойственно, а мне да, значит, я не часть этой семьи. Значит я... Я, действительно, нежеланный ребенок.       Прости, я заплакала, потому что моя фамилия — единственное, что связывает меня с братом. Если бы он был жив, у меня была бы надежда, что кто-то придет за мной. Что кто-то намажет эти руки лечебной мазью. Что кто-то меня обнимет и утешит... И что он... Что он... Его больше нет...       ...я так по нему скучаю...       ...я скучаю...»       21 октября       «Думаю, я ошибалась. Соседка оказалась еще более отбитой, чем я себе представляла! Она вошла в палату, как к себе домой, и при этом разговаривала с доктором, как со своим старым другом! К слову, этот доктор был не таким как все. На ее каверзные вопросы он с улыбкой отшучивался. Хотя нет, это была не столько улыбка, сколько добрая усмешка! Но что самое интересное, у его собеседницы было очень жизнерадостное лицо. Я, между прочим, видела очень много фильмов и документалок о психушках, похожих на эту, но ни у одного больного не было настолько живого лица.       Понимаешь, она смеялась, улыбалась во весь рот и говорила так громко и заливисто, что у меня все внутри аж сжалось от раздражения и стыда. Вот именно с ней, этой странной и явно чокнутой оптимисткой, я должна буду отбывать свою несправедливую ссылку? Да она же ненормальная!       В какой-то момент эта девушка стала осматривать меня. Ее взгляд не был пренебрежительным. Это было больше похоже на удивление. Она зачем-то улыбнулась и прошла к своей койке. Мне стало не по себе. Эта девушка что-то задумала?       Она подошла познакомиться. Ее зовут Джойс. Не то чтобы она навязчивая, скорее очень приставучая. Обступила меня со всех сторон и начала задавать кучу вопросов! В какой-то момент я устала отвечать. Оттолкнула ее и попросила со мной не общаться. Она странно на меня уставилась и спросила, откуда у меня круги под глазами. Меня это поразило, так как никому в этой психушке до такой очевидной вещи не было дела. Потом я заметила застывший во взгляде этой девушки испуг. Она начала судорожно меня трогать и заметила на моих запястьях порезы. Теперь она стала задавать мне еще больше вопросов.       Я растерялась, а она, наоборот, нашлась. Подбежала к двери. Как застучала по ней кулаками! Потом позвала санитара. Она все ему рассказала, и тот сразу же вышел. Вернулся спустя несколько минут с тем самым доктором и аптечкой. Вскоре санитар ушел, а моя соседка на пару с этим странным доктором обступили меня, вовсю упрекая, и стали накладывать повязки на мои запястья.       Я словно выпала на какой-то промежуток времени. Эти порезы будто вернули меня в те злосчастные дни страданий, когда я стала никем. По-настоящему.       Брата нет, родителям на меня плевать, даже поделиться своей болью не могу ни с кем, кроме тебя!       Какой же стыд был! А эта сомнительная парочка заметила, что я плачу. И хоть я ничего им не говорила, они как будто поняли меня и осторожно обняли. Я, как ребенок, рыдала во все горло, уткнувшись лицом в чужие, но такие теплые плечи.       Наверное, сегодня я стала сиротой.       Что было дальше, я не помню. Мысли об одиночестве так сильно захлестнули меня, что я пришла в себя только сейчас. Когда ужин остывает уже несколько часов. Когда наступила ночь. Когда санитары проходят по каждой палате и выключают свет.       Похоже, это будет последнее, что я запишу на сегодня. Несмотря на то, что я все еще считаю соседку странной, по крайней мере, она не такая страшная, какой я себе ее представляла. Однако на обеде она, сидя напротив меня, чавкала, чем меня ужасно раздражала, прихлебывала, явно наслаждаясь супом, да еще и на мой постоянно пальцем указывала! Вот наглая...       Ой, к нам уже подходят санитары. Пока!»       25 октября       Дорогой дневник, я не писала целых три дня, потому что тебя у меня забрали. Как мне сказал друг Джойс — явный ирландец со смешливыми глазами и негустой бородой — он будет отдавать мне тебя каждые три дня, то есть только когда его смена; другие доктора заходят сюда, как ревизоры, и проверяют "чистоту" палаты. А так, друг Джойс тактично заботится о том, чтобы ты всегда лежал в индивидуальном ящике для поступающих пациентов, куда все равно никто, по словам друга Джойс, не заглядывает, пока пациента не выпишут.       К слову о друге Джойс: вообще его зовут Алан (я прочитала это на его бейджике), но моя наглая соседка решила, что это имя для него слишком благородное и нарекла его Митчеллом. Позже она объяснила мне, что Алан напоминал ей дядю, которого как раз звали Митчелл (правда, сейчас из-за его ссоры с ее отцом они не общаются). Что ж, присоединюсь к устоявшейся традиции.       Вообще общество этой девушки разбавляет мои скучные будни. Раз уж я упомянула об этом, а делать все равно нечего, пожалуй, представлю тебе распорядок моего обычного дня: подъем ранним утром, который сопровождается построением в шеренгу рядом с палатами, базовые ванные процедуры, завтрак, выдача препаратов (Джойс предупредила меня об их опасности, а потому, действуя по ее примеру, я задержала таблетку под языком, после чего, отойдя к выходу, сплюнула ее в руку Митчелла, который любезно согласился мне помочь), дурацкие, никому ненужные и бессмысленные проповеди (даже по лицам монашек видно, что они не верят в то, что говорят), после чего два часа для какого-никакого, но досуга (который я пытаюсь чем-то занять, однако моя наглая соседка постоянно пытается перетянуть одеяло на себя своими несуразными выходками. Сегодня она, например, забрала игрушку-антистресс у несчастного сдвгшника; бедняга так и не смог объяснить санитарам, что это была Джойс, так как он весь издергался от нервов, просто глядя в ее сторону; и чего она только радуется?), затем обед с последующим приемом препаратов (один раз у меня пропал аппетит, и Джойс решила этим воспользоваться — протянула руки к моему супу — и хоть обычно меня такое не обижает, в этот раз я взбунтовалась и так же схватилась за тарелку, а так как мы обе не хотели проигрывать в борьбе и чересчур увлеклись, мы и не заметили, как вошел Митчелл и учтиво указал, что мы деремся из-за моего супа, который, к слову, наполовину разлился; мы с Джойс переглянулись и, осознав нелепость ситуации, рассмеялись), потом где-то час на личное посещение психолога (самому психологу, к слову, не было никакого дела до меня; психолог, словно машина, только слушал, а когда я пыталась рассказать что-то действительно важное для меня, переживаниями там или проблемами поделиться, он не слушал, а грубо перебивал и задавал свои вопросы; сейчас я понимаю, что нет смысла выговариваться им, так что сегодня я просто отвечала на эти самые холодные вопросы таким же холодным тоном), прогулка (либо же показ религиозного фильма, но эта «акция» работает лишь раз в неделю), ужин, снова прием препаратов, час-полтора свободного времени и сон.       В общем, несмотря на гнетущую атмосферу вокруг, безразличие санитаров, окружение психически больных людей и причины, по которым я здесь оказалась, я справляюсь. По крайней мере, мне так кажется...»       29 октября       «Джойс сегодня включила музыку! Как же я давно не слышала мелодий, а тут еще и джаз! Митчелл сказал, что директор «тюрьмы» вместе со львиной долей врачей уехал на какую-то важную конференцию, так что до самого вечера можно слушать музыку. Что касается санитаров... Он сказал, что договорился, а больным он ничего не сообщил (но моя соседка заметила, что практически все находящиеся здесь пациенты действительно больные, поэтому с ними проблем быть не должно).       В общем, по словам Джойс, сегодня будет весело.       Она, как обычно, нагло вырвала меня из мыслей и позвала танцевать. Я ей честно сказала, что не танцую под эту безвкусицу. Тогда она молча предложила мне выбрать музыку. Я включила классику и начала танцевать. Джойс буквально уснула. Когда я сдалась-таки, Джойс, как будто мне назло, включила металл. Ее волосы начали ненормально болтаться, бить ей по лицу, а она, высунув язык, иногда показывая «Козу», ухмылялась, словно специально дразня меня! Но что еще хуже, спустя время она и меня в это втянула!       А что еще ужаснее (хотя, казалось бы, куда уж еще...), мне это начало нравиться! Джойс увеличила громкость и сказала мне на ушко, что, пока музыка орет, можно кричать во все горло, что только душе угодно. После ее слов я почему-то вспомнила о всей той боли, которую мне причиняли мои родители, об их равнодушных, морозящих взглядов, об их строгом, отвергающем и уничтожающем все хорошее тоне, о тяжелых руках отца и его ремне, о горячей ладони матери, которая так часто прилетала на мою щеку. Потом я вспомнила про того ублюдка, который убил Джейсона, который разделал его, словно скот, который посмел осквернить своим присутствием мой дом и до сих пор находиться на свободе! Мне стало так больно, что я задышала чаще. Видя, как Джойс увлечена своими воплями, я с облегчением подумала: «Она меня не услышит».       Я глубоко вздохнула и что есть силы закричала: «Я ВАС НЕНАВИЖУ! ЧТОБ ВЫ ВСЕ СДОХЛИ! КАК ВЫ МОГЛИ МЕНЯ БРОСИТЬ?! КАК ТЫ ПОСМЕЛ ТАК ПОСТУПИТЬ С НИМ?! ЗА ЧТО ВЫ ТАК СО МНОЙ?! ЧТО Я ВАМ ПЛОХОГО СДЕЛАЛА?! ПОЧЕМУ ВСЕ В МОЕЙ ЖИЗНИ ПОШЛО ЧЕРЕЗ ЗАДНИЦУ?!!»       Когда я пришла в себя, Джойс смотрела на меня с широко открытыми глазами. Кажется, она меня слышала. Она подошла ко мне, несколько секунд смотрела на меня, потом осторожно смахнула что-то с моей щеки и сменила музыку. Спустя секунды я ощутила, как то место, к которому она прикоснулась, стало несколько жжечь.       Я не знаю, услышала Джойс меня или нет, но она тактично не стала вдаваться в подробности. За этой я в определенной степени ей благодарна.»       2 ноября       «У нас сегодня снова музыка. И слава Богу. До прихода Митчелла все эти три дня Джойс меня мучила своей навязчивой компанией. Она вынудила меня рассказать практически все о себе, будь то просто хобби либо же в принципе то, что мне нравится (начиная с любимого блюда и заканчивая романтическим типажом). Настолько утомляющих личностей я еще не встречала. Зато я теперь знаю какие у нее слабости: она обожает полдники (постоянно пытается отнять мою порцию!), страшно боится классики (настолько сильно, что засыпает), на дух не переносит местных врачей (конечно, кроме Митчелла) и едва скрывает отвращение, когда они подходят к ней со странными вопросами, которые были очень похожи на подкаты (на днях один из врачей пытался зажать ее за углом с каким-то предложением; Джойс его пнула — все обошлось), но что хуже всего, она часто улыбается во весь рот, когда разговаривает со мной или Митчеллом (интересно, когда у нее уже отвалится челюсть?)»       12 ноября       «Прошло всего девять дней, а по ощущениям пролетел целый месяц. Такое чувство, как будто я знаю Джойс чуть ли не всю свою жизнь. Мы целыми днями вместе, она очень многое знает обо мне (кроме того, о чем я боюсь пока ей рассказывать... К счастью, она об этом не спрашивает), а я почти все знаю о ней (за исключением причины ее нахождения здесь). Мне нравится, что я могу с кем-то вот так спокойно и непринужденно разговаривать о чем угодно (она меня внимательно слушает, задает вопросы и часто говорит: «Не переживай. Все будет хорошо»). Еще мне стали сниться кошмары...       Джойс в последнее время взяла в привычку обниматься, держаться за ручки и, если чувствует, что сегодня мне может присниться плохой сон, ложиться спать вместе (когда ложимся, она меня обнимает, и от этого появляется чувство безопасности — вот бы всегда так засыпать). Думаю, нас уже можно назвать близкими подругами. С ней мне ничего не страшно.       Как-то она выпросила у Митчелла лак для ногтей, пудреницу и палетку. Она сказала, что это последний писк моды, но по ощущениям после ее экспериментов я больше походила на ошибку визажиста. В отместку я сделала ей бесплатный педикюр и на каждом пальце ее ноги написала по букве, так что сложилось: «Прости, Шерил». После этого я заставила ее ходить так всю неделю (ей повезло, что мы носим носки и обувь, иначе бы ей досталось от санитаров. Но я рада, что каждый раз, когда она смотрела на свои ноги, она визжала от злости по отношению к себе).       Думаю, Джойс единственная, кому я готова разрешить многое. Для меня стало привычными ее теплые объятия, слабый, но ударяющий в нос аромат жвачки, то, что она может кричать от счастья и ударяться лбом о мое лицо, и то, что она иногда угрожает мне, когда у меня нет аппетита.       Как-то (буквально сегодня) Джойс предложила мне попрактиковаться. Я просто сказала ей, что у меня не было опыта в романтических отношениях. Она очень удивилась, после чего сказала, что меня засмеют в школе, если об этом узнают. Я почувствовала себя уязвленной и поддалась на ее провокацию. Джойс предложила начать встречаться понарошку. И если бы это был кто-то другой, вероятно, я бы отреагировала либо резким отказом, либо откровенным шоком. Но так как это была Джойс, которую я не особо воспринимаю всерьез, то я сначала так же шутя сказала, что подумаю, а ближе к вечеру под напором ее шуток согласилась.»       19 ноября       «На удивление, встречаться с Джойс оказалось легко и приятно: теперь она меня угощает своей едой, садится не напротив меня, а рядом, оказывает искренние, больше похожие на дружеские ухаживания (расчесывает мне волосы, говорит очень много приятных вещей, будь то комплименты, слова поддержки или что-то совершенно другое, защищает меня от приставаний санитаров). И хотя Джойс говорила, что это должно быть романтической практикой, я в этом больше чувствовала чуть ли не сестринскую близость. Мне впервые кому-то захотелось рассказать о своей боли, но я понимала, что время еще не пришло.       Я сказала напрямую Джойс, что ничего романтического в наших отношениях не вижу. На удивление, Джойс не прекратила встречаться понарошку, а, наоборот, предложила перейти на новый уровень. Это меня несколько озадачило, но вместе с тем и заинтересовало. Не могу точно объяснить, почему это происходит, но мне уж точно не хотелось бы, чтобы это заканчивалось. В конце концов, это то немногое, почти что единственное, что помогает мне держаться на плаву в этом жутком месте.       Поначалу мне было очень непривычно и в каком-то смысле даже страшно, но Джойс была очень внимательна к моей реакции, умела вовремя останавливаться и выжидать, пока я не буду готова. Она сказала, что обычно старшеклассники не стесняются и сразу переходят к поцелуям, но в моем случае она решила начать с простых романтических прикосновений.       Это очень неловко описывать, но мне безумно хочется. Внутри столько эмоций! Мне было так приятно и волнительно одновременно, как будто вот-вот сердце выпрыгнуло бы из груди. Не помню, когда я в последний раз ощущала что-то похожее. Возможно, даже никогда.       Обычно, прикосновения Джойс моему телу знакомы и не вызывают мурашек, но в этот раз что-то пошло иначе, потому что она, по ее же словам, была удивительно нежной и методичной.       Она взяла с меня обещание закрыть глаза и, будучи раздетой до нижнего белья, лежать неподвижно.       Был вечер. Уже выключили, и Джойс медленно залезла под одеяло и, смеясь мне в лицо, вдруг затихла. Сначала было страшно. Но это был не тот страх, который вызывается опасностью. Он был холодным. Заставляющим подниматься дыбом волоски на теле. И ужасно волнительным. Как будто вот-вот должно произойти что-то хорошее! Или неожиданно приятное! И это произошло.       Она мягко прикоснулась губами к моему холодному лбу. Поцелуй был теплым, с привкусом запаха печенек. Дорожкой, построенной из поцелуев, она медленно сползла к моим губам и так же легко прильнула к ним, на несколько секунд задержавшись так. Мне казалось, что я вот-вот могу приоткрыть рот, но она, как назло, уже успела спуститься чуть ниже.       Когда она начала осыпать шею своими воздушными поцелуями, я невольно засмеялась от щекотки. И тогда, словно мне в отместку, она лизнула мочку моего ушка. Это движение было для меня ужасно интимным, чего я никак не ожидала. Я вздрогнула и издала тихий стон, вцепившись пальцами в плечи Джойс. На это моя наглая соседка усмехнулась и быстро прибавила: «Не вздумай открывать глаза. Ты должна это почувствовать». В какой-то момент, видимо, как раз после ушка, Джойс подумала, что надо быть грубее, и потому вместо обычных дорожек поцелуев она намеренно начала останавливаться, спускаясь к груди, только чтобы лизнуть и ее. Она не ошиблась — это выдавило из меня нужные ей интимные вздохи. Я не могла перестать сжимать ее плечи. Мне словно и правда хотелось, чтобы она была грубее.       В какой-то момент я не выдержала и выкрикнула: «Да!» Почему-то это заставило ее остановиться. В тот момент я, наконец, осознала, что она ласкала внутреннюю сторону бедер. Почему-то мне стало невыносимо стыдно. Я попросила ее остановиться на этом. Джойс, как всегда, отнеслась ко мне с пониманием. Однако она потребовала в обмен на свою учтивость поцелуй. Я зажмурилась и вытянула губы. Джойс рассмеялась, быстро чмокнула меня и легла рядом. Она привычно обняла меня.       Я почему-то почувствовала вину и, уткнувшись в ее грудь, зачем-то извинилась. Тихо, скомкано, пытаясь все еще восстановить сбившееся дыхание и ощущая прильнувший к лицу жар. На это Джойс мне ответила своим спокойным и ласковым: «Не переживай. Все хорошо.»».       23 ноября       «Это так необычно и приятно одновременно. После той ночи между нами будто упала стена. Мы стали с ней еще ближе, хотя мне казалось, что ближе уже некуда. Мы стали чаще разговаривать о чем-то душевном. Обсуждали все подряд, играли в «Крокодила» или карты, когда Митчелл любезно нам их приносил, сидя на проповедях и пытаясь держать глаза открытыми, время от времени общались невербально, но оставались осторожными, чтобы случайно не обозлить проповедника. В общем, дни шли своей чередой.       В какой-то момент Джойс просто села, немного потупилась и решилась рассказать мне о своем прошлом. Рассказывала она так, как будто это было что-то вполне обычное и неприглядное.       Исходя из ее манеры и интонации, действительно создавалось ощущение, словно она заехала сюда ненадолго, хотя находится тут уже почти год. Джойс рассказала, что спустя несколько месяцев после смерти ее матери отец нашел другую, как она выразилась, «женщину с прицепом». Она также выразила свое недоумение, мол, как ее отец выбрал эту женщину, когда та так пренебрежительно относилась к его дочери еще до помолвки. Но что было еще хуже, он сам позволял происходить этому, пусть даже на его глазах, и не пытался как-либо пресечь поведение своей новой пассии.       В какой-то момент, не выдержав такого отвратительного отношения к себе, Джойс взорвалась праведным гневом на них, кричала, разбивала и уничтожала все вокруг себя. Разумеется, такое систематическое поведение дочери отцу не понравилось, и он сослал ее сюда, как «неправильного» подростка. Он изредка навещал ее, но в последние месяцы даже письма не присылал.       Думаю, когда меня заберут отсюда, я обязательно захвачу Джойс с собой. Я сказала ей это. Она ответила, что в таком случае мы не забудем и про Митчелла. Митчелл же лукаво заметил, что это случится, если только он нас не опередит. Мы все засмеялись.       Однако, вынуждена признаться, что-то мне все-таки не дает покоя. Когда я так или иначе зарекалась об этом Джойс, она, как обычно, обнимала меня и все повторяла: «Не переживай. Все будет хорошо». А потом начинала рисовать прекрасную картину будущего, в которой мы покинули это ужасное место и зажили на свободе снова как самые обычные подростки. Вместе.       Да, вместе...       Джойс получила весточку от дяди. Он сказал, что собирается временно взять ее под опеку. Сейчас начали оформлять документы. Просил ее подождать несколько месяцев. У Джойс весь день сияла на лице улыбка. Но эта улыбка почему-то не радовала меня.       Я случайно сказала Джойс, что мне нравится спать в нижнем белье. Джойс это запомнила и теперь мы каждую ночь спим так в обнимку. Это внушает мнимое чувство безопасности, которое усыпляет не только мои кошмары, но и мои тревожные мысли хотя бы по ночам. Вот бы так было всегда...»       27 ноября       «Этого не должно было случиться. Они... Они забрали ее у меня!       Мы просто, как обычно, спали вместе, она меня обнимала, а я, прижавшись к ней, сквозь свет, бивший в глаза, слышала отдаленно мужские строгие громкие голоса. И вдруг внезапно шаги резко остановились и кто-то быстро открыл дверь, которая со скрипом раздвинулась. Неизвестный, звонко стуча обувью, вошел в комнату и замер. Видимо, именно в этот момент все во мне зашевелилось. Я резко развернулась. Мои глаза широко открылись, потому что перед нами стояло несколько страшных высоких мужчин в холодных, безразличных, белых халатах. Тот, что стоял впереди всех, вдруг закричал: «Что за ужасы здесь творятся?! Кто такое допустил?! Срочно вызвать санитаров вчерашней смены! Немедленно ко мне в кабинет!» И ее у меня забрали.       Я не знаю, когда ее вернут, но я уже третий день жду, когда она придет ко мне. А до тех пор меня регулярно навещают врачи не меньше трех раз в день. Они пуще прежнего проверяют, как я просыпаюсь, что я делаю на досуге, точно ли я принимаю препараты (теперь я вынуждена изредка их пить — сегодня была смена Митчелла, он забрал у меня таблетку), как я готовлюсь ко сну. Я боюсь даже спросить о Джойс. Мне страшно, что они могут тогда действительно нас разлучить. Или... Или, что еще хуже, что-нибудь с ней сделать.       Черт... Почему ее сейчас нет?.. Я пытаюсь себя успокоить и снова и снова мысленно повторяю: «Не переживай. Все будет хорошо»».       1 декабря       «Я начала слышать крики из соседней палаты. Потом голоса. Это было очень похоже на Джойс. Мне страшно. Митчелл мне ничего не рассказывает. Говорит только, что однажды мы с ней снова встретимся, но пока что мне нужно быть сильной. Он также добавил, что с Джойс все в порядке. За ней просто так же изолированно присматривают, как за мной. А по поводу голосов, рядом со мной недавно поселили пациента, который действительно серьезно болен.       После этого он мне порекомендовал пить таблетки на ночь, которые санитары будут заносить специально для меня. И хотя Митчелл подбадривал меня, по его глазам, тяжелым и уставшим, я вроде как должна была понять, что что-то не так. Видимо, мне просто не хотелось этого замечать.»       5 декабря       «Думаю, все стало еще хуже, потому что из-за отсутствия Джойс и редких встреч с Митчеллом у меня начала ухудшаться память, а потом и восприятие реальности. Сегодня, например, Митчелл принес мне шоколадку. Я съела всего кусочек, но, когда он подошел и забрал ее недавно, там осталась лишь обертка. Как так вышло? Я не поняла. Я не помню. Я была готова поклясться, что там оставалась как минимум еще половинка.       Теперь, когда я посещаю психолога, я даже не могу полностью вспомнить адрес своего дома и хотя бы мысленно представить, как выглядели стены моих коридоров. У меня ощущение, будто силы покидают меня. Мне практически все время хочется спать.       От Джойс так и нет вестей. Таблетки, которые по наставлениям Митчелла мне каждую ночь приносят, больше не спасают. Я даже во сне слышу крики и стоны Джойс. Но из-за какой-то хронической усталости я не могу позволить себе не то что кричать, а даже просто начать бить железную дверь кулаками. Я чувствую, что от меня что-то скрывают, но я скорее боюсь узнать что именно, потому что сердце подсказывает, что я уже знаю ответ. Из-за своей беспомощности я только и могу, что плакать в подушку и прикрываться одеялом в попытках уйти в затуманенные воспоминания.»       12 декабря       «Митчелл больше меня не навещает, но дневник все еще приносит. Я ему благодарна хотя бы за это. Если бы не Митчелл и не этот дневник, я бы, вероятно, сошла с ума.       Вот бы все стало как раньше.       Пусть за мной не возвращаются родители.       Пусть все то, что произошло, останется в прошлом.       Я их всех прощу.       Но только, пожалуйста, пусть возвращается Джойс. Пусть все будет как раньше.       Пожалуйста.»       17 19 18 21 декабря       «Я уже не знаю, сколько прошло дней. Наверное, около 3-5 суток. Прости, за это время мне нечего было рассказывать. Ручка падала из рук. Я постоянно перебирала в голове все, что хотела бы рассказать, но все забывала. В какой-то момент мне показалось, что я начинаю слышать голоса. Иногда мне мерещится Джойс, но, знаешь почему я сейчас пишу? Митчелл сказал мне, что сегодня она вернется. Всего на ночь. Но я была так рада. Это будет не галлюцинация. Это будет она настоящая. Я спрошу ее обо всем: как она себя чувствует? где она была? что ела? когда мы включим снова музыку? и можно ли мне снова спать вместе с ней?       Сегодня я голосов точно не услышу.       Сегодня, вероятнее всего, я снова буду спать спокойно.»

***

      Казалось, само время остановилось, когда Тони прочла последнюю строчку. С застывшими глазами она глупо смотрела на нее и не могла понять, какое чувство бушует в ее груди сильнее: удивление, шок, печаль или недоумение. Издав-таки хоть какой-то звук — полустон, вызванный изумлением, — девушка стала судорожно листать страницу за страницей, до самого конца дневника, однако больше внутри него не было ничего. Лишь холодные, пустые строки, в некоторых местах загнутые углы листов, причиной которых стало беспощадное время, и морозящая тишина, которая, к слову, застыла и в самой комнате.       Словно вспышка молнии в ясный день, голову Тони посетило воспоминание о тех самых смятых, отложенных в сторону листах. Она стала бегло оглядываться и вертеться, пока их все не собрала, аккуратно не разложила по покрывалу и не просмотрела их даты. Рука уже было потянулась к первому из листов, когда робкий скрип половиц электрическим разрядом пробежался по телу девушки. Она мгновенно обернулась и замерла.       Все это время Шерил стояла и молча слушала воспоминания о буднях в психиатрической больнице. Тони уже морально приготовилась к недовольству Блоссом, крикам и грубости, когда обратила внимание на застывшие на щеках потоки слез, смазанную под глазами тушь и несколько пустой взгляд любимой.       Прежде чем Тони успела что-либо сделать, Шерил осторожно, медленно, будто бы нерешительно подошла к кровати, опустилась рядом с девушкой и легким кивком указала на листы в смуглых руках. И без того холодный воздух стал морозить кожу. С неуверенностью Тони взглянула в глаза Шерил, и та еще раз кивнула. Только теперь, все еще сомневаясь и подрагивая, Топаз придвинулась к девушке, разгладила лист и принялась скованно зачитывать, с трудом разбирая кривой почерк, который лишь ближе к середине становился более менее четким.

***

      ***       «Я не знаю, какая сегодня дата. Эта женщина сказала, что раз мне привычнее писать, а не говорить, то пусть будет так.       Единственное, о чем я хочу писать — Джойс. Где она? Куда они ее увезли? Что они с ней сделали? Почему никто мне ничего не говорит? Я видела. Я видела все своими глазами. Она... Ее тело... И ее ноги... И... И... Ее шея... Почему она так поступила? А как же я? Разве она не должна быть рядом со мной? Она говорила, что все будет хорошо. Что не нужно ни о чем беспокоиться. Что нас ничто не разлучит. А получается, она солгала. Я столько времени прождала ее там. А она появилась и в тот же момент умерла. За что она так со мной?!»       26 декабря       «Она заставила меня писать датами. Сказала, что так я начну «постепенно возвращаться в прежнюю колею». Думаю, она права. Но, если честно, меня все равно ничто и никто так не заботит, как Джойс сейчас. Я только о том и думаю, почему она так поступила? Почему она ничего мне не рассказала? Почему?..»       30 декабря       «Ее зовут Ванесса — успокаивающее имя. Да она сама по себе как комок успокоительного. У нее бархатный голос, простая одежда, ненавязчивый тон, теплые пальцы. Я каждый раз при ней плачу, хотя обычно всегда веду себя очень сдержанно. Мне кажется, это потому, что она честно относится к нашей сделке. Ванесса обещала, что я могу эти листки забирать с собой и писать, когда мне это будет удобно. Но делать это могу только в ее присутствии., а листы буду забирать, чтобы их не мог прочитать больше никто, даже она сама. Я ей очень благодарна. Она, как я поняла, подкупила всех санитаров и теперь они иногда проносят мне различные сладости.       Если честно, вчера ночью я расплакалась из-за шоколадки, съев которую, я смогла запомнить, что проглотила ее. Моя память действительно становится крепче. Похоже, Митчелл был прав. Все будет хорошо. Меня не оставили. Но вот Джойс... Кто тогда оставил Джойс?.. Я?..»       2 января       «Думаю, я готова доверить эти листы Ванессе. Но я решила, что начну только с той, которую напишу завтра, потому что наконец-то я расскажу, как все было на самом деле.»       3 января       «Все началось с того, что нас разделили из-за объятий во сне, который был у нас совместный вот как несколько ночей. Я осталась одна. Единственный, кто меня иногда навещал — Митчелл. Он приносил мне сладкое, продолжал отдавать дневник. Ему тоже было тяжело, но он пытался это скрывать. Ночами я стала слышать крики и стоны. Это была Джойс, я уверена, хотя Митчелл говорил, что это другой пациент. В один вечер Митчелл сообщил, что Джойс переведут обратно ко мне. Я так обрадовалась! Словно цветок, почти что увядший, наконец, получил дозу воды.       Однако я не дождалась ночью ее прихода и случайно уснула. Проснулась я только от того, что люстра неприятно скрипела. Я резко распахнула глаза и сразу же столкнулась с бездыханно висевшим над полом телом. Я не сразу поняла, что она повесилась. Почему-то я продолжала привычно произносить: «Джойс, наконец-то ты вернулась! Я так скучала! Знаешь, что они со мной сделали? Я тебе сейчас все расскажу! Они... Они со мной...» В тот момент до меня начало доходить — Джойс больше нет.       В ту ночь, когда Митчелл привел ее ко мне в палату, он сказал, что это должно было помочь ей прийти в себя. Я тогда не поняла, что он имеет в виду, я его не виню за то, что произошло. Я понимаю, он хотел ей только счастья. Он желал ей лучшего. Просто он, так же как и я, не знал, что было уже поздно. Что Джойс уже не Джойс.       Когда я закричала, врачи резко открыли дверь и на пару с санитарами окружили палату. Никто из них не мог пошевелиться первое время. Они начали двигаться, только когда я закричала: «Снимите ее! Снимите ее! Вызовите скорую! Пожалуйста, вызовите скорую!» Они с трудом оторвали меня от нее и так же с огромным усилием сняли ее с люстры.       Именно тогда я ощутила, как будто что-то забрали из моего сердца. Это что-то было чрезвычайно важным и ценным, а его грубо оторвали и выбросили.       Больше я Джойс никогда не видела. Мне не позволили пойти с ней. Никто — даже Митчелл — не рассказывали мне об этом. Все игнорировали меня так, будто никакой Джойс никогда и не существовало. От этого на какое-то время создалось ощущение, будто не стало и меня самой. Я уже не сопротивлялась от слова совсем. Я спокойно пила препараты, ни с кем не здоровалась, а 90% суток пролетали во сне.»       10 января       «Я очень благодарна Ванессе. Она рассказала мне то, что я не узнала бы еще очень долгое время (вероятно, пока не стала бы достаточно богатой, чтобы выменять эту информацию у самого директора психбольницы).       Ванесса рассказала мне, что Джойс, по наказу ее отца, была кремирована, а ее прах был развеян по реке близ ее дома. Мне от этих слов стало настолько плохо, что грудь сжалась, словно еще чуть-чуть, и я потеряла бы дыхание. Вследствие этого я упала в обморок.       Когда очнулась, рядом был Митчелл. Он ничего не говорил, а просто очень крепко обнял меня и прошептал то, что обычно говорила Джойс: «Не переживай. Все будет хорошо». Я зарыдала еще сильнее. Мне казалось, что следующей буду я. Я уже даже смерилась с этой участью.       Но, видимо, кто-то сверху решил, что этого недостаточно. Он призвал к себе Митчелла. Уже на следующей неделе Митчелл подал заявление на увольнение, и, как мне сообщила Ванесса, директор немедленно подписал его. Его рассчитали в тот же день. Через несколько суток я услышала слух среди санитаров о том, что мой друг совершил самоубийство и умер от передозировки таблетками. За что ты так со мной?..»       13 января       «Ванесса подтвердила слухи о смерти Митчелла.       Когда я попросила ее рассказать о нем побольше, она выяснила для меня кое-какие детали. Оказывается, Митчелл был одиноким мужчиной достаточно зрелого возраста, жившим в своей квартире, практически не обставленной мебелью, рядом с психбольницей.       Так вот оно что. У него не было ничего, кроме работы. И никого, кроме меня с Джойс. А у нас не было никого, кроме него и друг друга.       ...я хочу за ними.»       17 января       «Ванесса прочитала мои записи и сказала, что разрешит мне заниматься этой самодеятельностью, только если я буду каждый день по 2-3 часа гулять с ней. Что ж... Так как препараты я какое-то время не принимаю и чувствую себя, на удивление, хорошо, я молча согласилась с ней.       Если честно, она права — это действительно возвращает к жизни. Общение с ней это то же, что и общение с внешним миром. Хотя вроде бы для этого у меня есть ты, мой дорогой дневник.       Я хочу больше знать о том, что происходит за этими стенами. Я хочу больше знать о Джойс и Митчелле.»       31 января       «Дорогой дневник, я, наконец, узнала кое-что о Джойс.       Эта невероятно умная, незаурядная личность была преданна собственным родителем ради устройства его личной жизни. Отец никогда не собирался возвращать ее домой. Он позволил ее кремировать только для того, чтобы не пришлось платить за похороны; все только для того, чтобы его новоиспеченная жена не расстраивалась, что у него было что-то в прошлом. Насколько же это жестоко.       Он не захотел долго разговаривать с Ванессой и потому выгнал ее при первой же возможности. Урод.       Я... Я понимаю Джойс. Но не понимаю другого — почему она это держала в себе гораздо дольше, чем я? Почему она не стала проявлять эмоций так, как это делала я? В конце концов, почему я ничего так и не рассказала ей? И почему она, ничего не зная, обнимала меня всегда и утешала так, словно ей все известно?       Дневник, я очень сильно скучаю по ней. Очень сильно, с той же скорбью и любовью, какую питала к брату. Она нужна мне. Пожалуйста...»       13 февраля       «Каким-то чудом Ванесса вынесла меня из психбольницы и мы побывали у той реки, над которым был развеян прах Джойс. Я попросила Ванессу купить чего-нибудь теплого, чтобы попить. И пока ее не было, я делала то, что обычно Джойс просила меня делать, включая громко музыку — кричать во все горло то, что захочется. И я прокричала, как помню сейчас: «Я люблю тебя! Я скучаю по тебе! Пожалуйста, прости меня! Мне так жаль! Спасибо тебе за все! Ты делала меня счастливой! Я не сожалею ни об одном дне, то мы провели вместе! Я так скучаю по тебе! Я люблю тебя!»»       20 февраля       «Похоже, это будет последняя запись. Надеюсь, получится сберечь их.       Ванесса пообещала мне помочь. Я только-только начала поправляться, как директор, узнав о наших вылазках, решил перенаправить Ванессу в другой штат. И, так как она была не в праве отказаться, она вынужденно согласилась. Но предварительно Ванесса мне пообещала, что я смогу сделать эту запись, а также то, что она добьется моего освобождения. А до тех пор, она меня попросила взять себя в руки и приложить все усилия для того, чтобы более менее пережить тот ад, через который, как она выразилась, «не пожелала бы пройти никому». Я очень надеюсь, что она права, потому что больше я не выдержу.»

***

      «Что? — нахмурилась Тони, закончив читать последнее слово. — Это...все?» Несколько раз девушка перевернула лист с одной стороны на другую и обратно, затем наклонилась, чтобы проверить, не упало ли что на пол.       Тем временем Шерил, быстро убрав выкатившиеся слезы, тихонько шмыгнула покрасневшим носиком и с камнем в сердце принялась разглаживать покрывало в поисках последнего листа. Он оказался под смятым краем одеяла. Осторожно подняв его, Шерил с трясущимися руками попробовала распрямить бумагу, а после, не желая видеть еще более ужасного почерка, молча передала его повернувшейся с вопросительным выражением лица Тони.       — Черт... Здесь разобрать слова намного сложнее, — едва ли слышно пробормотала девушка, прочистила пересохшее горло и, положив ладонь на похолодевшее колено Шерил — отчего она легонько вздрогнула, а после выдохнула и обхватила себя руками, — начала читать по слогам, задерживаясь на особенно грязных строках и расшифровывая перекрытые чернилами буквы.

***

      ***       «Я не хочу об этом думать.       То, что произошло со мной — ошибка.       Это не могу быть я. Это точно не я.       Они меня спрашивали, помню ли я, кто такая Джойс, Митчелл и Ванесса. Я честно отвечала, что где-то слышала эти имена, но где? Я не помню.       Они дали мне ассоциации и попросили отнести их к каждому имени. На карточках было написано: санитар, психотерапевт, соседка, подруга, девушка, друг, врач, шоколадка, музыка и так далее. Но я ничего не могла поделать с этими словами, потому что я не знала, кто эти люди.       Потом мне показали фотографии различных людей и спросили, знаю ли я кого-то из них. Так уж вышло, что я назвала только четверых, и отметила, что все эти ребята такие же пациенты, как и я. Почему-то доктора облегченно вздохнули и как будто бы даже улыбнулись. Либо мне так просто показалось. Голова болит...       Через несколько дней меня начал навещать отец. Из моих мутных воспоминаний он был таким же строгим и устрашающим. Он посмотрел на меня оценивающим взглядом и покачал головой директору, а потом ушел.       Через несколько дней меня пришла навестить мать. Она рассердилась из-за моей неопрятности и приказала директору, чтобы за мной хорошо ухаживали. Кажется, это единственное, что ее беспокоит. На удивление, мое поведение ей понравилось. Но я считаю, что рядом с ней я чувствовала себя безвольной куклой. Почти прямо как сейчас.       Лист, на котором я пишу, мне с трудом удалось урвать из кабинета директора вместе с ручкой, пока тот был занят разговором с моей матерью. К сожалению, долго я писать не могу и скорее всего это будет последняя запись. Я могла бы попробовать выкрасть еще лист и написать о том, что эти нелюди вытворяли со мной в стенах этой тюрьмы. Но если быть откровенной, я не хочу об этом думать. Это слишком больно.       Моя голова до сих пор гудит. Изредка, хоть я и не употребляю больше препараты, мне видятся галлюцинации. Иногда я просыпаюсь от кошмаров. Я очень часто кричу во сне, как тогда, во время шоковой терапии. За эти месяцы я словно потеряла несколько лет жизни. Если честно, даже свое детство я уже не помню так ярко, как когда-то. Сейчас я не хочу больше ни во что вдаваться. Лист подходит к концу. Пора заканчивать эту запись.       Я надеюсь, что, когда выйду отсюда, во мне будет твердая вера в то, что кошмар, творившийся в этих стенами, больше никогда не повторится вне них. Это, думаю, единственное, чего я по-настоящему хочу.»

***

      Тихо. Стало ужасно тихо, стоило финальным словам раствориться в комнате. Повисшее молчание было долгим. Задумчивым. Гнетущим. Солнце к тому времени стало постепенно уже опускаться за горизонт, а потому стены постепенно наполнил собой хладнокровный сумрак.       Тони была стиснута неловким замешательством, густой печалью и подбивающим страхом. Ей хотелось сказать хотя бы что-нибудь, чтобы разрушить замершую вокруг атмосферу, но она боялась поворачиваться. Боялась сталкиваться с последствиями своего эгоистичного любопытства. Боялась видеть лицо Шерил.       Теперь, когда интерес оказался удовлетворенным, защита внутри Тони громко рухнула, и вина коварным пауком стала сплетать паутину сожалений в подрагивавшей и уязвленной груди. Следствием этого стало также и нервная дрожь в теле в целом. И, возможно, девушки бы еще долго сидели в этом напряжении, если бы Шерил первой не дала себе необходимую разрядку — из ее груди отчаянным сигналом вырвался тихий, так усердно сдерживаемый, скулящий стон.       Он резанул по ушам Топаз, и девушка тут же повернулась. Льющиеся водопадом слезы снова и снова пробегали по красным щекам и падали на сжатую бледными пальцами юбку. Без колебаний и промедлений Тони подалась к Шерил и крепко ее обняла, позволяя ей уронить голову на свое плечо и, наконец, дать всхлипам, рыданиям и скованным стальной выдержкой эмоциям выйти из груди. И чем громче Блоссом плакала, тем сильнее руки Тони стискивались на ее спине.       «Прости меня... — отчаянно всплывали в голове Топаз мысли, пока пальцы стали аккуратно гладить то и дело вздрагивавшее от нового всхлипа тело. — Я не должна была это читать. Не должна была на этом настаивать и уж тем более позволять тебе это слушать. Я не хотела напоминать тебе о прошлом, — Тони стиснула зубы и уткнулась носиком в напряженное плечо любимой, оставляя на нем едва ли ощутимые, извиняющиеся поцелуи. — Я не хотела делать тебе больно. Мне так жаль... Прости».       — Д-Даже сейчас... — едва ли разборчиво, полушепотом пробормотала Шерил. — Я ее не совсем четко помню. И хоть я понимаю, ч-что такая д-девушка... — всхлип жестоко оборвал Блоссом, но она продолжила: — ...существовала в моей жизни, я смогла ее хотя бы частично вспомнить, лишь к-когда ты читала. И то... — Шерил сильнее прижалась к Тони, попыталась глубоко вдохнуть и в очередной раз всхлипнула. — Я чувствую, как что-то звенит в голове, но не могу понять, что именно. У меня не получается добраться до этих воспоминаний! Любое упоминание как Дж-Джойс, так и М-Митчелла... — Шерил сглотнула. — Оно вновь вызывало то, что я ощущала в стенах того ада. Неужели именно этот рефлекс эти сволочи т-так усердно во мне вырабатывали?       — Если ты этого хочешь, мы можем попытаться вернуть тебе память о тех событиях, — ласково прошептала Тони и нежно погладила лопатки Блоссом. — Но это только если ты хочешь.       На пару минут вновь вернулась тишина, прерываемая разве что шумным дыханием Шерил и попеременными всхлипываниями.       — Не хочу, — наконец, ответила девушка. — Боюсь, я не смогу вынести этого. Я с трудом пережила смерть брата, а потом еще, оказывается, и самоубийства двух друзей. Попытаться пройти через это заново путем восстановления воспоминаний... — вновь тяжкий плач ударил в уши Тони, и она, изогнув бровки в сожалении, вздохнула. — Тони, — прошептала слабо Блоссом, — я не настолько сильная...       Сразу после этих ударивших в виски слов Шерил сильнее сжала девушку и продолжила чуть громче:       — На самом деле, я очень слабая... И меня гораздо проще ранить, чем ты можешь себе представить.       Они снова замолчали. Шерил продолжала плакать, постепенно успокаиваясь и делая это все тише и тише, а Тони — ее успокаивать, терпеливо покачивая горячее тело и временами оставляя легкий поцелуи, почти невесомые, но теплые и мягкие. Наконец, когда большая часть эмоций оказалась выплеснутой, Блоссом медленно отстранилась от девушки и с некоторой робостью спросила:       — Ты разочарована?       Тогда Тони сначала нахмурилась, а после тяжело вздохнула и смягчила черты лица.       — Ты сейчас шутишь? — она аккуратно накрыла красные щеки прохладными ладонями, ласково вытерла оставшуюся под глазом слезу и проговорила, спокойно и мягко: — Прямо сейчас я нашла ту слабую, очень милую, ранимую, никому не видную сторону тебя, которую даже Джойс ни разу не видела, — пока Шерил с долей недоумения вглядывалась в глаза девушки, Тони попыталась лукаво улыбнуться и закончила: — Это ли не джекпот, м?       Блоссом медленно моргнула, словно не поняв услышанного, стала было открывать подрагивающие губы, чтобы что-то сказать, но не успела, поскольку Тони, издав тихий смешок, подалась обратно к ней и накрыла скованные уста своими, медленно чмокая, отстраняясь, а потом вновь приникая к ним. И хотя сами по себе они не подразумевали ничего двусмысленного и лишнего, Шерил то ли от переизбытка чувств и эмоционального потрясения, то ли от возбужденного этим самым потрясением сердца стала постепенно загораться будоражащим огоньком внутри. И вот, она уже завела руки за шею Тони, начала отвечать на эти чмоки настоящими поцелуями и постепенно стала углублять их, пока Тони не переняла ее разгоряченный настрой.       Теперь они не просто целовались, а боролись за право «оказаться сверху». То Шерил с напором наваливалась на Тони, и та чуть не упадет; то Тони прикусывала губу взрывной мисс и спускала руку на бедро любимой девушки, а после чуть сожмет его, и Шерил, простонав от неожиданности, еще пуще пуститься в «бой». Так или иначе, в конечном счете, Блоссом все равно одержала вверх, повалила-таки Тони на кровать и сама расположилась на ней, продолжая страстно целовать и водить пальцами по извивающемуся под ней телу. Постепенно вспыхнувший огонек желания начал утихать, а поцелуи хоть и были глубокими, однако приобрели скорее нежный и мягкий привкус.       По прошествии же еще пары минут девушки и вовсе просто легли, обвили друг друга руками и молча находились в таком положении около двадцати секунд.       — Спасибо, — неожиданно прозвучал тонкий голос Шерил, и Тони, улыбнувшись, оставила на плечике любимой легкий поцелуй.       — Всегда пожалуйста.       А затем стала тереться о него носиком. Спустя секунд пять Шерил начала смеяться.       — Тони! А ну прекрати, щекотно же!       — Да что ты? — лукаво выгнула бровь Тони и взглянула на сияющее личико Блоссом.       Некоторое время она смотрели друг на друга и вновь молчали. Потом же Шерил стала серьезнее. Она немного понизила голос и четко проговорила:       — Тони, только никому об этом не рассказывай.       — О чем?       — О том, что я рыдала перед тобой и... — либо так упал свет, либо Тони действительно увидела, как лицо Блоссом покрылось краской. — И...извинялась.       — Хм... — Тони ловко перевернулась на спину, взялась за обнимавшую ее руку Шерил и стала перебирать ее пальцы. — На самом деле, думаю, именно то, что ты прошла через весь тот ужас и не сломалась, делает тебя в моих глазах такой сильной, — она легонько коснулась губами ладошки девушки. — Не знаю, что о тебе думают остальные, но, кажется, сейчас, после всего того, что я прочитала, я горжусь и восхищаюсь тобой больше, чем когда ты то ни было, — сладким, согревающим медом эти слова легли на продрогшую душу Шерил, и она улыбнулась. Тони же, заметив это, приняла решение немного сменить тему. — Знаешь? Раз этот вопрос мы с тобой решили, предлагаю перейти к не менее важному.       — Что? — Шерил тут же нахмурилась. — О чем ты?       Лукаво ухмыльнувшись, Тони ловко шлепнула девушку по ягодицам, отчего та ахнула и с еще большим недоумением уставилась на собеседницу.       — Что ты себе позволяешь?!       — Ну как это что? — как ни в чем не бывало, продолжала Тони. — Твоя подружка Джойс, с которой у тебя, как выяснилось, были первые романтические отношения, дала мне четко понять, что у тебя есть некоторые...м-м-м...особенные места на теле, — не убирая с лица игривую улыбку, от которой Шерил медленно стискивала покрывало свободной рукой и напрягалась, Топаз поднялась к отдавшемуся жару личику и выдохнула: — Я говорю про твои эрогенные зоны...       Несколько секунд Шерил пыталась что-нибудь сообразить, однако ударивший в голову жар затуманивал мысли и не давал сосредоточиться. А тут еще и Тони, как назло, так близко и то и дело задевает горячим дыханием губы девушки! Когда же Шерил поняла, что именно имела в виду ее наглая служанка, Тони лишь шепнула:       — Поздно!       Переметнулась к виску Блоссом, чуть спустилась, задержалась на несколько коротких мгновений рядом с ее красным ушком и прильнула к горячей мочке.       Неожиданно для себя самой, Шерил простонала и тут же закрыла рот ладонью. Тони вновь нависла над ее лицом и всезнающе взглянула на ее судорожно забегавшие зрачки.       — П-Подожди. Я тебе вообще-то не позволяла!       — Ага, но мне нужно проверить кое-что еще, — нагло пролепетала Тони и острожным движением спустилась к судорожно вздымавшейся груди Блоссом, слегка приподняла одежду, отодвинула бюстгалтер и, почти воздушно обведя язычком взбухший сосок, второй рукой легонько стиснула вторую часть груди. Шерил с трудом удалось сдержать рвущийся наружу стон. После же, получив удовлетворительный результат эксперимента, Тони лукаво хмыкнула и стала спускаться к напрягшемуся бедру Блоссом, проводя подушечками пальцев по элегантным изгибам покрывшегося мурашками тела.       Шаловливые ручки Топаз уже оказались на внутренней сторону бедер, которые то и дело норовили раздвинуться. Оставляя дорожку поцелуев на теле Шерил, извивающейся и не знавшей, куда себя деть, Тони подходила к втянутому животику и линии аленькой юбочки.       — Давай-ка теперь проверим там...       — Что? — сбивчиво дыша, Шерил с трудом приподнялась на локтях и попыталась убрать девушку с себя. — Нет-нет-нет! Я з-запрещ... Ах! Тони!       — Значит, и правда... — заметила по-научному Топаз и провела пальчиками по внутренней стороне бедра чуть выше, пока не уперлась в напрягшуюся руку Блоссом.       — С-Стой, говорю!       — Но ты же хочешь! — справедливо заметила Тони, немного поднявшись.       — Отстань и слезь уже!       — Шерил, стой, я... Ай! Зачем ты шлепнула меня по руке?!       — Чтобы ты перестала их распускать!       Неизвестно, кто победил бы в этой своеобразной борьбе, в которой Шерил что есть силы пыталась отцепить от себя дразнившую ее Тони, поскольку в определенный момент краткий стук в дверь отвлек их от «битвы». Не успели девушки отпрянуть друг от друга, когда на пороге комнаты застыла Ирма, успевшая сказать лишь: «Госпожа, Вас там...»       Картина, центром которой стала расположившаяся между бедер юной Блоссом Тони, не просто удивила или изумила Ирму. Служанка аж побледнела от этого! Промычав что-то наподобие извинений она поспешила захлопнуть дверь и выйти, еще не раз будучи окатанной ледяной водой стыда от столь неловкой и интимной сцены.       Зато вот Тони пришла в себя быстрее. Она мгновенно представила, сколько сплетен может родиться на почве слишком уж эмоциональной в такие моменты Ирмы, а потому подорвалась с места чуть не упав с кровати, и рванула к двери.       — Ирма, погоди! Ты все не так поняла!       — Тони, — строго окликнула девушку Шерил, и та была вынуждена развернуться. — Вообще-то я тебя не отпускала.       — Но! Но как же... А Ирма...       — Ты все еще моя служанка, не забывай, — справедливо заметила Блоссом и стала медленно подниматься с кровати, пытаясь привести себя в порядок как внешне, так и морально. Что ж, выбора у Тони особо не было, а потом она вернулась к госпоже и постаралась натянуть на лицо улыбку.       — Да, госпожа. Я Вас слушаю.       Они вновь сели на край кровати, и Шерил, выдержав короткую паузу, серьезно спросила:       — Ты так не ответила на мой утренний вопрос...       — Что? В смысле?       — Ты переедешь ко мне в комнату?       — Стоп, что? — с распахнутыми глазами замерла на пару секунд Тони. — П-Погоди... То есть это был не полусонный бред? И ты не шутила?       — Имей в виду, — словно оскорбленная чем-то, ответила Блоссом, — если впредь я предложу тебе что-нибудь интимное спросонья, это тоже будет всерьез. Пока ты мне служишь, ты должна выполнять все мои прихоти.       Тони покивала головой, а после с недоумением посмотрела сначала на дверь, потом на свою госпожу.       — А... Ты все еще переживаешь из-за Ирмы? — поняла-таки, наконец, Шерил. Тогда Тони многозначительно улыбнулась. — Не беспокойся на ее счет. Я с ней как-нибудь разберусь сама, — однако даже после всего этого выражение лица девушки оставалось прежним. — Что? Я опять чего-то не поняла?! Почему ты продолжаешь на меня так смотреть, м?       — Боже... — покачала головой Тони и широко улыбнулась. — Все-таки ты удивительная девушка.       — Пф, конечно! — Блоссом взмахнула волосами и самодовольно ухмыльнулась. — Теперь нам, милая моя, пора браться за дела.       Вновь раздался краткий стук в дверь. Она неловко открылась, и на пороге встала Стелла.       — Госпожа, Тони... Я видела, как Ирма, словно ошпаренная, уходила. Все в порядке?       — Да-да. Не переживай, — покивала Шерил и подошла к двери. — Позови ее назад, пожалуйста. Она явно приходила с чем-то важным.       По прошествии нескольких минут Ирма вновь прошла в спальню девушки. И пока старшая служанка, краснея и теряясь, выслушивала приказы, Тони убирала разложенные по одной из сторон кровати листки обратно в дневник. Когда же Ирма покинула комнату, девушка подошла к Шерил и спросила:       — Можно он будет у меня?       — Что? — обведя грустным взглядом сначала дневник, а потом Тони, Блоссом нахмурилась. — Но...       — Понимаешь? Для меня этот дневник — доказательство твоей силы. Я не хочу, чтобы ты его сжигала или выбрасывала, или отдавала на макулатуру. Можно он побудет у меня? Обещаю, я сберегу его, ведь для меня этот дневник имеет такое же право на существование, как и все твои воспоминания. И к тому же, в нем есть не только плохие, но и хорошие моменты, разве нет? — Шерил поджала губы. — Вспомни, некоторые из них заставляли нас улыбаться или же тихо усмехаться.       — Боже мой...— тяжело вздохнула Блоссом и устало потерла виски. — Тони, ты меня так с ума сведешь! — Шерил замолчала на несколько секунд, после чего сдержанно ответила: — Хорошо. Поступай с ним, как посчитаешь нужным.       И хотя именно эти слова стали ответом на просьбу Тони, Шерил все-таки не могла не признать хотя бы мысленно, что ей действительно стало приятно, ведь человек, который ей так близок и дорог, которого она очень сильно любит, так бережно относится к ее боли, вынашиваемой столько лет в подкорках сознания.       Радостная, Тони оставила на щеке Шерил несколько поцелуев и, с ее позволения, покинула комнату, чтоб как можно надежнее убрать дневник и сберечь столь важные события прошлого.