Акт самокопания и немного о кровоточащих носах

Поджав под себя ноги, сижу на мягкой сидушке кресла и, расползаясь взглядом по противоположной стене, совершенно не вижу въевшихся в неё от времени картин, которые уже давно одно с ней целое, и эта стена без них немыслима. Моё воображение безжалостно терзает память, вычленяя оттуда минувшее утро. Зачем, зачем? Просто бы отпустить, былое ведь не вернёшь... и, прекрасно это понимая, продолжаю с отчаянным неистовством мельчайшие подробности вспоминать, словно старую рану расковыривать. Восстанавливаю историю, последовательность событий... тоже мне следователь. По стене перед глазами жёлтые, яркие своей радостью бегают дроблённые паутиной ветвей за окном солнечные пятна. Напоминают мне веснушки, глаза б мои их не видели… жмурюсь и сворачиваюсь на кресле в комочек. Котик? О нет. Почему-то все мои ассоциируют меня с гадом. Змеюкой… Уровень ли моей токсичности однажды перевалил дозволенное, приключилось ли что ещё… не знаю, не ведаю. Однако моё желание быть чем-то пушистым и очаровательно вызывающим аллергию никто не учитывает последнюю пару столетий. Но долго сетовать на дичайшую несправедливость мира у меня не получается; я снова стою в душном автобусе, который… хотелось бы сказать, летит, но он не летит — скачет. По нашим дорогам автобусы только скачут, увы. И снова на меня смотрят эти синие глаза. Синие, чёрт побери! Не блёкло-голубые, не с какой-то сероватой примесью, они чистейшие, как дистиллированная вода. Какими химическими реакциями были они получены, а? где бы такие взять? И синева эта к месту приковывает, припечатывает. Гвоздями приколачивает так, что и не шевельнёшься, и что-то тянет внутри. Жуть, словом. Их бы на нитку да на шею. Этак оно побезопаснее будет… Хотя, кто его знает? Вдруг оно как голова Медузы Горгоны — и отдельно от всего остального в камень превращает? И кто после этого тут главная змея? А чего эти глаза на меня уставились — поди разберись. В них ни буковки, ни намёка даже никакого не найдёшь. Непробиваемое существо… Так мне (да и не только мне, на самом деле, а всем, с кем только это чудо природы взглядом ни пересекалось) казалось. Ходили у нас слухи, что пробить не выходило даже у особенно сильных мира сего. Куда уж там простым смертным. И, честно, моя в это вера только крепла. По крайней мере, до сегодняшнего утра. Мы стояли друг против друга, пытаясь взглядами друг другу глотки перегрызть. Только мы, и ещё бесконечное множество утренних людей, которые едва только не вкарабкивались на окружающих, чтобы занять свободное пространство… между головами и потолком. И вот утихомирившийся, на удивление спокойно рассекающий туманное пространство, обожравшийся автобус вдруг снова взбрыкнул, и та наглая, почти насмешливая расслабленность, которая, как оказалась, была не только в глазах напротив, но и во всём теле, наконец-то сыграла злую шутку. Чуть вздёрнутый, аккуратный нос клюнул меня в лоб. Меня, ха! Был у меня на этот случай брат, которого приходилось, когда обе мои руки попадали в плен его рук, добивать головой. И тут этот горделиво элегантный нос пытается атаковать мой лоб. Вышло-то ведь почти случайно. Злорадство уже начинало подкипать внутри. Кожа возле носа напротив подёрнулась розоватой дымкой, но, перекрывая этот слабый оттенок, на меня смотрели пронзительно синие, упрямо спокойные глаза, которые блеснули на какой-то миг, но блеск высох молниеносно. А раздавшееся следом тихое «извини» вышибло из меня способность думать трезво и спокойно. Извини? Я тут из фарфора, что ли? Чёрт. В голове метались бешено какие-то нетрезвые попытки в мысли. Ответа не находилось. Губы кривились по инерции в ту, заранее приготовленную злорадную ухмылочку, которая была уже ни к селу ни к городу. Но не удалось мне толком понять, что я из собственных своих мыслей выловить хочу, как крупная красная капля, не спросясь, едва касаясь верхней губы, шлёпнулась куда-то к нам в ноги, настолько внезапно, что даже глаза напротив раскрылись оторопело несколько шире обычного. Не успели тонкие пальцы вспорхнуть на лицо, как кровь хлынула безудержным потоком, чуть тормозя на изгибе красивой губы и срываясь дальше, на подбородок, где капля-гигант грозила уничтожить девственную белизну рубашки. У меня где-то были салфетки… где-то. Каплю пришлось хватать своей рукой. Мне ли не знать, как сложно отстирывать от одежды кровь? Поиски салфеток усложнились: теперь у меня была только одна рука. И автобус, собака, снова намеревался подняться на дыбы. Мой внутренний пацифист рыдал. Бился в истерическом припадке. Это ж надо было так… Процедуру моего самобичевания прервал ворвавшийся бесцеремонно отец. — Опять ты в моей комнате? — А да, — в моей голове всё ещё залитое кровью лицо, а тут какая-то ерунда. — В моей, между прочим, такого замечательного кресла нет, — кажется, что-то во мне снова срывается на шипение. Вроде в полголоса стараюсь… — мы уже, помнится, об этом говорили. — Ну так забери его себе, чего ты меня тиранишь? — Ну так я уже. — О, проклятье на мою седую голову, — он хватает себя за голову, изображая крайнее страдание, и выходит. Мог бы и не входить на самом деле. Снова пялюсь на стену, словно фильм там смотрю. Эх, если бы фильм… Рубашка была спасена. Рука моя вроде бы тоже. Курносое лицо уродовал кусочек свёрнутого ватного диска, пожертвованного растрогавшейся нашей трагедией женщиной, который смешнявно торчал из заткнутой ноздри. Чёрные волосы были всклокочены и неряшливы. А в синих глазах плавилась крайняя озабоченность, приправленная в добавок чем-то неразборчивым, но ощутимым. Меня же ежесекундно поливал кипятком стыд. Не моих, конечно, рук дело. Но лоб мой тут приложился от души. Автобус медлил. Словно нарочно! Хотелось выйти если уж не через двери, то хотя бы в форточку, но она крошечная. Мне было душно, мне было плохо. Полностью отсутствовало всякое понятие, куда себя деть. Надо же было свои руки замарать в крови! Эх, репутация моя, репутация… Сижу и грызу губы. Скоро от них ничего не останется. А ведь завтра если не в автобусе, то на физ-ре пересечёмся. Сказать, что у меня отказала шея и не приходить? Проклятье. Мой мозг от кипячения спасает недогрызенный роман. Его бы уже проанализировать нужно, а я никак до конца не доберусь. Кровавый нос иногда вплетается в строки, и я снова падаю в этот замкнувшийся в бесконечность круг памяти, которая, вцепившись коготочками, не собирается отпускать. Но я же не Фауст! Отчего же для меня то мгновение замерло? Понравилось прикасаться к чужому лицу и стирать с него кровь? Вот уж конечно. Какой позор… И вот наш нещадно побитый сдвоенным уроком по физике класс, торжественно разбредается по школе перед неизбежной физкультурой с нашими любимыми соцэкономушками. Покорившись судьбе, иду за одноклассниками вслед. Даже до класса не добравшись, вылавливаю среди ребят знакомые чёрные волосы. Синие глаза. Замечает меня, так что бежать бесполезно. Медленно крадётся и улыбается. Улыбается. Он. Невозможно. И я понимаю, что случилось самое страшное: чувствую, как лицо начинает гореть. Уберите его, пожалуйста. Его; эти проклятые синие глаза. Лицо горит. Как, должно быть, отчётливо сейчас видны пятна отвратительных веснушек. Боги. Набираю в грудь побольше воздуха. Где там моя гордость? — Спасибо… за вчерашее, — смотрит. И улыбается. Тонкая ткань футболки облегает, очерчивая, его тело. Без неё он, должно быть, смотрелся бы… нет. Да? Но, бегая по стадиону и гоняя мяч, в пылу футболку снимет скорее самый закомплексованный мальчишка, чем этот, сдержанный до желания ударить его крышкой от рояля. — За то, что нос разбила? Могу ещё раз. Смотрю в глаза и выдавливаю улыбку. А лицо полыхает. — Если после кровь будут вытирать твои пальцы, то я не против. Твою мать. Ну можно так? Так можно, а? Ну, получи. Резко откидываю назад голову, но он предусмотрительно отступает на шаг, приподняв брови и едва обнажив под изящной губой ряд прямых зубов. — А ты мне нравишься с каждой секундой всё больше. Может, прогуляемся после школы? нам ведь всё равно в одну сторону.