Мухи в янтаре

Перед ним расстилается бездна городского муравейника, от которой перехватывает дыхание каждый раз как в первый. Игорь упирается лбом в прохладное стекло, прикрывая глаза и прикусывая костяшку большого пальца. Его дразнят умело, — а как иначе, это же Разумовский! — лижут щедро широкими движениями языка между ягодиц, сжимают пальцами бедра, чтобы не дрожал и не дергался, пытаясь насадиться. Сдержать инстинктивные попытки качнуться навстречу ласкам практически невозможно, но Гром искренне старается. И если тело с грехом пополам слушается, то вот прекратить стонать, а иногда и едва слышно хныкать, задача невыполнимая. Сережа целует ямки поясницы и поднимается с колен, чтобы тут же отвесить пару шлепков и обвить руками торс. — Ты потрясающий, — шепчет Разумовский и прихватывает зубами мочку уха. — Самый замечательный… Скажи мне, чего хочешь? Игорь шумно дышит, все так же не открывая глаз, потому что ему нравится чувствовать контраст температур их тел, руки Сережи, которые гладят шею, ключицы и живот. Думать абсолютно нет желания, поэтому он выдыхает простое и понятное: — Тебя. И то ли Грому везет и Сережа не собирается играть и мучить его долгой прелюдией, то ли он задумывает что-то еще, но ему хватает и этого. Он дарит очередной поцелуй, теперь уже между лопаток, и плавным движением входит. На несколько секунд у обоих перехватывает дыхание, а сердца замирают, чтобы в следующий миг забиться в едином бешеном ритме. Желание закручивается тугой спиралью и неотвратимо заполняет каждую клетку тела. Разумовский начинает с медленных толчков, но его надолго не хватает, и он двигается быстро, размашисто, так, что Игорь не сдерживает стонов и впивается ногтями в ладонь сильнее, просто чтобы не спустить слишком скоро. Его движения — это точный и не щадящий ритм, от которого поджимаются пальцы на ногах, от которого хочется просто лечь на спину, открывая живот, и сдаваться-сдаваться-сдаваться чужой власти. Открыть глаза практически невозможно — Игорь упирается локтями в прохладное стекло окна, изо всех сил стараясь не думать о том, что под ним несколько десятков — если не сотен! — метров и в общем-то они сейчас практически как мухи в янтаре — застыли в безвоздушном пространстве между небом и землей. Ему страшно, пусть он в этом и никогда не признается вслух. Страшно, потому что сейчас он максимально расслаблен и раскрыт, настроен только на Сережу и плевать хотел на все инстинкты, кроме как быть рядом с ним и наслаждаться каждой минутой. Игорь не будет думать о собственной безопасности, потому что ему слишком хорошо от толчков, от того, как Разумовский покрывает поцелуями спину и иногда даже прихватывает укусами местечки под лопатками. А уж от его рук, блуждающих по торсу, ласкающих соски (и иногда выкручивающих их до боли ради того, чтобы взвинтить возбуждение на новый уровень), вообще крыша едет и хочется только одного — кончить. — Смотри, — шепчет Сережа, и его пальцы крепко сжимают подбородок Грома, поворачивая голову в сторону. — Открой глаза, не жульничай, милый. И не дает возразить, снимая все слова жарким и страстным поцелуем, от которого дрожь подбивает колени сильнее, заставляя вцепится пальцами в широкие и массивные балки практически до белизны кожи. Разумовский повторяет «Смотри!» и меняет темп, теперь это очень медленные, с оттяжкой толчки, которые заставляют Игоря почувствовать себя как на качелях: ближе к окну — страшнее и слаще от кипящего в крови волнения, дальше от него — спокойнее и нежнее. Амплитуда такая, что Гром хочет разразиться благим матом — слишком неспешно и мало, нужно гораздо больше и сильнее. Он впивается глазами в отражение, видит свой дикий взгляд, сквозь который просвечивает чистое небо и простирается многомиллионный город. Высота кружит голову, осознание, что охочие до грязных подробностей журналисты могут использовать дроны для съемки, ударяют в голову адреналиновым приходом, и Игорь стонет, опуская голову и прося низким ломким голосом: — Дай… пожалуйста, Сер… Закончить не получается, потому что Сережа знает, что ему нужно, и понимает с полуслова — толкает вперед, прямо на стекло, заставляя опереться плечами, прогнуться ниже, и начинает жарко вбиваться без всякой жалости, все крепче стискивая пальцы на точеной талии (и практически наверняка оставляя синяки своими аристократическими пальцами). Гром стонет на каждый толчок, прижимается лбом к прохладной поверхности и смотрит-смотрит-смотрит. Какая-то мазохисткая часть его даже желает, чтобы их кто-то увидел. Мысль жалит огненным хвостом оголенные нервы, и Игорь сжимает собственный член в кулаке. Разумовский низко стонет — что получается у него очень порнографично, — кончая, и крепко стискивает талию, заставляя и Грома сорваться в оргазм. Игорь аккуратно сползает на пол, садясь прямо на него голой задницей. Сережа смотрит на него сверху вниз, тяжело дыша и улыбаясь. Игорь тянется, берет Сережину ладонь и целует пальцы. Опустившись рядом, Сережа утыкается в Игореву шею и выдыхает: — Люблю тебя. Они мокрые от пота, обессиленные от оргазма, но дико счастливые. Игорь закидывает руку на плечо Сережи и целует макушку: — И я тебя люблю.