alphabet

Can you just lie to me And ruin these memories 'Cause I've gotta forget somehow So I'm begging you, burn us to the ground 'Cause I know it's over But I don't know what to do So help me get over Help me get over you

***

      Неразбавленный виски должен неприятно горчить на языке — как всегда — но Бен выпивает его залпом, не чувствуя абсолютно ничего, и поднимает руку, чтобы подозвать бармена, который отзывается до неприличия быстро. Ещё бы. Ведь он, не считая женщины, читающей какую-то толстенную книгу за столиком в углу, заказавшую бокал красного вина где-то час назад, фактически единственный посетитель. В чём, если подумать, тоже нет ничего удивительного. Мало кто пьёт по вторникам. И ещё меньше тех, кто делает это в четыре часа дня. Удивительно, что хоть какой-то бар в это время вообще открыт.       Бармен забирает его стакан, чтобы заново наполнить, и смотрит как-то странно, будто обдумывает, что сказать. Бен морщится — ему не хочется говорить, хочется просто напиться в тишине, завалиться в полупустую новую — только вчера снятую — квартиру и проспать часов двенадцать совершенно без сновидений, но это, конечно же, невозможно.       — Что-то серьёзное? — всё-таки спрашивает бармен, ставя перед ним вновь наполненный стакан.       Бен пожимает плечами, отпивает немного и, все ещё не ощущая особого вкуса, чувствует неприятное жжение в желудке — ничего сегодня ещё не ел — и звон в ушах.       — Ну как сказать, — отвечает нехотя и снова делает глоток.       — Что ж, — не унимается бармен, пристально смотря на Бена — На потерявшего работу Вы не особо похожи.       Взгляд его особенно останавливается на туго завязанном галстуке и дорогом костюме посетителя. Бен скрывает усмешку за стаканом. Костюм — единственная чистая приличная одежда, которую он сам успел запихать в рюкзак при переезде, и уж точно никак не связанная с его не достаточно престижной для костюма от известного дорогого бренда работой, которую он, впрочем, действительно не потерял.       — Не особо похож, — зачем-то подтверждает он.       — Тогда, — бармен, задумчиво чешет гладковыбритый подбородок, — Ваша девушка Вам изменила?       Женщина с толстенной книгой кашляет как-то возмущённо, будто прислушивалась ко всей беседе и осуждает бестактность не только данного конкретного вопроса, но и всего разговора в целом. И Бен не может её винить.       Его девушка ему изменила?       Бен не уверен. Он помнит, как два дня назад Мэл двумя руками сжимала его ладонь, цепляясь как за спасательный круг, пытаясь что-то объяснить как неразумному ребёнку, говоря чуть ли не по слогам. Быть может, это был её способ смягчить горькую пилюлю, приняв которую Бен перестал чувствовать вкус как таковой?       Скорее всего, нет.       — Моя невеста, — поправляет по привычке и снова отпивает виски, не видя, как на лице бармена появляется это самое «лучше-бы-я-вообще-ничего-не-спрашивал-боже-мой» выражение.       Бен не смотрит на него и, наблюдая за жидкостью, плещущейся в бутылке, которую бармен поспешно достаёт, чтобы вновь наполнить его стакан, думает лишь о том, как Мэл держалась за него, только пришедшего с работы, уставшего, ничего не подозревающего, двумя руками два дня назад. Говорила что-то странное, что-то про то, что перестала что-то к нему чувствовать.       Бен отпивает из стакана, ощущая, как звон в ушах усиливается.       Просто взяла и перестала чувствовать, перестала любить. После двенадцати лет отношений. После пяти лет дружбы до этого. После первого робкого признания в шестнадцать лет, первого поцелуя, произошедшего — так глупо — на какой-то подростковой вечеринке с кучей алкоголя, которого там точно не должно было быть, первой — пьяной — ночи в одной односпальной кровати Мэл на двоих, первого — стыдного — утра, проведённого вместе. После первого — официального и неловкого — свидания в кино, первого настолько серьёзного разговора с родителями по поводу не менее серьёзных взрослых отношений, первой шаблонной ссоры с битьём посуды — одной единственной тарелки, уроненной на пол случайно — и криками до срыва голоса. После совместного — в качестве пары — выпускного в школе, таких же совместных поступления в один и тот же университет и аренды однокомнатной квартиры. После тысячи проведённых вместе — большей частью счастливых — дней. После принятого предложения руки и сердца. После тысячи проведённых вдвоём — точно счастливых — ночей одна единственная просто взяла и всё это перечеркнула. Так бывает.       Бывает, что люди просто устают друг от друга, перерастают друг друга. По крайней мере, так бывает с Мэл, молившей со слезами в ничего не выражающих, холодных зелёных глазах её простить за то, что она не может контролировать свои чувства. Не может оставаться рядом с нелюбимым человеком, который её любит — не смог вмиг разлюбить. Не может врать ему в глаза, не может поклясться у алтаря в любви, которая внезапно покинула её сердце, не может провести мучительную — совсем не счастливую ни для одного из них — жизнь, не может поступить с ним так жестоко.       Жестоко.       — Точнее бывшая невеста, — снова поправляет Бен сам себя, потому что так правильно.       Правильно, потому что он сам сегодня вычеркнул их имена из списка ожидающих официальной церемонии бракосочетания — зачем-то это нужно делать лично, будто звонка будет не достаточно для закона, будто самого факта расставания не достаточно для того, чтобы его добить. Быть может, это было сделано для того, чтобы Бен надел свой чертовски дорогой свадебный костюм — единственная приличная одежда, которую он успел запихнуть в рюкзак, сбегая из их с Мэл квартиры, в которой он её и оставил — хоть один чёртов раз?       Бен резко хватает стакан, чтобы разом допить виски, и не обращает ни малейшего внимания на то, что пара капель попадает на костюм. Какая разница, если этому костюму был предназначен лишь один единственный выход? Сдать его обратно всё равно нельзя.       — И нет, она мне не изменяла.       Он встаёт на ноги, чувствуя, как от резкого движения начинает кружиться голова, и, достав из пиджака бумажник, вынимает несколько крупных купюр, сумма которых значительно превышает стоимость целой бутылки виски, которую он опорожнил только на две трети.       — Но лучше бы изменяла.       Бен пьян, и, быть может, именно поэтому в его голову лезут такие дурные мысли, но ему правда кажется, что так — измени ему Мэл — было бы лучше. Если бы она полюбила кого-то другого, если бы была неверна с самого начала, если бы врала большую часть двенадцати лет, ему было бы лучше. Было бы легче её — Мэл-изменщицу — отпустить, проще возненавидеть. Но такой Мэл просто не существует — есть только та, что просто перестала его любить и тут же честно в этом призналась, чтобы не позволить ему страдать всю жизнь рядом с нелюбящей его женщиной, и это, чёрт возьми, намного-намного сложнее принять. Ведь нет ничего простого в том, что у Бена нет ни одной причины её не любить.       Он кладёт купюры на стол под аккомпанемент надрывного кашля в исполнении женщины, наконец-то допившей своё вино и отложившей толстенную книгу в сторону, и смотрит прямо на резко побледневшего бармена.       — Налейте даме ещё вина, — Бен поправляет пиджак и прикусывает внутреннюю сторону щеки, чувствуя, как тошнота подкатывает к горлу, — Сдачи не надо.       В глазах темнеет, но, к сожалению, недостаточно для того, чтобы не видеть входящую в бар парочку. Бен не может заставить себя не думать о том, насколько бы его жизнь стала бы проще, если бы той смеющейся, уже чуть пьяной девушкой, жмущейся к боку высокого темноволосого парня, была Мэл, всё-таки решившая смягчить его участь, но это не она. Не Мэл, которая, умоляя его жить дальше без неё, держалась за него двумя руками два дня назад, чтобы потом просто взять и отпустить и его, и двенадцать лет отношений, навсегда.       Пара проходит мимо него, уже добравшегося до двери, и Бен вдруг осознаёт, что звон в ушах — это всего лишь звуковое сопровождение жалких попыток его разбитого сердца функционировать дальше, и что он не уверен, что сможет со всем этим справиться ни сегодня, ни завтра, ни через двенадцать лет.       Так бывает.

***

And tell me you love somebody else or something Or say you've been unfaithful to me 'Cause I need a reason to hate you, a reason to let you go A reason to move on 'cause without one I know I won't