коротко о главном

      Джемин знал, что в соседнем подъезде справа (или слева) жил один прекрасный мальчик, которого в округе знали больше по доброте, чем по имени. Черноволосый, вечно улыбающийся, дарил конфетки детям на площадке, ходил за бабушек в магазин, помогал доносить тяжелые пакеты всем подряд, прямо-таки святой.       Чтобы так любить людей, думал Джемин, надо быть, наверное, очень счастливым. Не знать, что такое проблемы (ну, или не зацикливаться на них), не обращать внимание на грубиянов в магазинах и метро, а еще, возможно, хорошо учиться и иметь любимое хобби. На не обладал ни единым пунктом из этого списка, поэтому как-то даже завидовал этому «счастью» соседского парнишки.       Пока однажды не узнает истинную оболочку этой доброты.       Под окном джеминовской комнаты, которая находилась на втором этаже пятиэтажного домика, стояли лавочки в форме буквы П и на них часто собиралась раньше молодежь, то играли в игры какие-то, то просто болтали до рассвета. У Джемина-то и друзей не было, поэтому он не понимал, зачем и как можно убивать на это целую ночь.       Но однажды там почему-то пусто и даже радостно стало — наконец-то тишина, как вдруг с одной из лавочек грустно запела гитара. Да так красиво, что и возмутиться этому не получалось.       Джемин открыл окно нараспашку, переваливаясь и пытаясь рассмотреть, кто там инструмент на ночь глядя помучить решил.       Тот самый соседский мальчишка. Джено.       Затем, он так приходит еще раз. И еще. Дни перерастают в недели, мелодии превращаются в песни, а Джемин понимает вдруг, почему его сосед такой добрый со всеми. Там не счастье далеко движет, а обычное тоскливое одиночество и скука, может быть.       — Эй! — однажды не выдерживает На и привлекает внимание недогитариста. — И долго ты будешь тут свои концерты устраивать? — сказал он по-доброму, без капли возмущений, ярко улыбаясь.       — Извини, недолго. До конца жизни, может, — в такой же манере отвечают ему, и Джемин улыбается еще шире, не понимая, от чего. — Хочешь, я тебе спою?       На усмехается — за все время, сколько он слушает эти вечерние завывания, песен было от силы штук шесть, чем уже удивишь его, казалось бы.       Но Джено поет совсем новую песню, легкую такую, то ли про любовь, то ли не совсем, но поет так красиво, что Джемин заслушивается и скрыть улыбку не может, как бы не старался.       Следующие дня три он в открытую здоровается со своего второго этажа и сидит все время, пока Джено не уходит домой от того, что струн из-за темноты уже не видно, а вслепую играть он не умеет.       А затем решает спуститься и сесть рядом на лавочку, притащив с собой в плетеной вазочке какие-то печенья с кухни, которые принесла ему бабушка с утра. Джено благодарит, уминает одну и снова его это:       — Хочешь я тебе спою?       — Хочу.       И так сидят они в тишине каждый день, один стирая кожу на пальцах до мозолей, другой просто подбородок подпирая и любуюсь чужим трудом.       Каждый день, каждую неделю, практически все лето. Сначала молча, потом перекидываясь какими-то фразочками, затем и вовсе болтая часы напролет под какое-то брынканье по струнам. Скука Джемина развевается по летнему ветру также, как и одиночество Джено.       Теперь На точно уверен, что подъезд Ли находится справа, что он действительно очень добрый и практически счастливый, что правда хорошо учится — и в университете, и на гитаре. Он знает, какой у Джено любимый цвет, фрукт, напиток и цветок, знает, что у того три кошки, которые единственные составляют ему компанию целыми днями, он знает, что, кажется, влюбился по уши.       Когда после летней духоты вечером вдруг задувает первый прохладный ветер, приближая осень и слякоть, Джемин приходит на лавочку первый. В руках у него два красных яблока — с утра никто с вкусностями не приходил. Джено опаздывает на сорок минут, но приходит.       И снова бросает это его:       — Хочешь, я тебе спою?       — Не хочу.       Джемин улыбается, слегка щурясь, а затем и вовсе начинает хохотать в ответ на вытянутое лицо Джено, который ну совсем не ожидал такого ответа. На чувствует, как чужая рука лежит на лавочке рядом с его ногой так близко, что ощущается тепло, видит, как Ли вдруг разнервничался, сжимая в руках измученную гитару, и все продолжает улыбаться.       — Поцелуй меня. А потом пой.       Джено недолго думать приходится, потому что он ради этих слов сюда последний месяц как минимум приходил. Ему-то и петь не особо нравилось, гораздо больше ему нравился На, который даже сквозь поцелуй продолжал улыбаться и катать яблоко по спине Ли, обнимая его за шею.       И до песен в тот вечер дело так и не дошло.       А после никто на ту лавочку играть на гитаре не выходил. Концерты переместились в квартиру Джено, где все остальное продолжалось по слегка измененной традиции: Джемин приходил к вечеру, садился рядом, обнимая одну из ластящихся кошек и пихал в рот Ли какую-нибудь конфетку.       И снова:       — Хочешь, я тебе спою?       — Целуй, а потом пой.