*
1 июля 2021 г., 15:00
Джемин всё сделал, чтобы быть в аэропорту вовремя.
Пунктуальность в нём воспитала мать, награждая сына за каждое своевременное возвращение домой благословенным игнором — с малых лет Джемин усвоил: игнор куда лучше тумаков и воплей. Правда, уже годам к четырнадцати авторитет матери как главного человека в доме окончательно погас в его глазах, тумаки больше не пугали, а вопли вместо жгучей обиды вызывали лишь раздражение, но привычка быть вовремя никуда не делась... Ведь тогда в его жизни уже появился господин Ча — тренер по смешанным единоборствам, чей гнев за минутное опоздание на тренировку страшил куда сильнее мамашиных истерик — дюжина лишних кругов на согнутых по периметру зала и презрение сотоварищей мотивируют куда лучше женских визгов. Потом была работа на стройке, где любая отлучка каралась живой и такой нужной молодому человеку, едва окончившему школу и съехавшему от матери в опустевшую квартиру бабушки, воной. А позже — армия, из которой Джемин вернулся с татуировками и окончательно укоренившейся в нём привычкой приручать время и ставить его на службу себе. Время он покорил, и оно не осталось в долгу — ответило неравным предопределением. Между ним и его парой целая жизнь. Время не на его стороне — мстит за твёрдость и несгибаемость. Время отныне — враг его. А к врагам своим Джемин беспощаден.
Поэтому он сделал всё, чтобы быть в аэропорту вовремя, как привык — на пять минут раньше нужного. Не получилось — первичный досмотр он прошёл за полчаса до того, как чета Пак должна была доставить своего единственного сына ко входу в терминал. Джемин очень старался не спешить. Брился утром нарочито медленно, мылся медленно, даже спортивную сумку, заменившую ему чемодан (в квартире просто не нашлось чемодана, а покупать его не имело смысла — ведь места для его хранения тоже бы не нашлось) перетряхнул вверх дном и собрал заново. Отогнал свой H1 в гараж мужа сестры, а сам взял такси. По дороге попал в пробку. А по прибытии к аэропорту выпил кофе из уличного автомата. И всё равно он слишком рано.
А всё потому что нервничает, как не нервничал никогда. Это первый его дальний авиаперелёт — до этого он летал лишь на Чеджу, где дислоцировалась его воинская часть, да в Тэгу на соревнования. Он толком и не знает — куда идти, где регистрироваться, кому сдавать багаж... А Джисон наверняка знает — за те четыре с лишним месяца, что они вместе, Джемин наслушался занимательных историй о путешествиях с родителями, с классом и даже с этой его группировкой юных натуралистов. Китай, Малайзия, Новая Зеландия, Индонезия, Оман, Франция, Мексика — и это далеко не полный перечень его заграничных путешествий. Джемин признаёт: за жизнь свою короткую Джисон видел в сотни раз больше того, что успел повидать он сам. Что не отменяет того факта, что жизни толком Джисон не знал. Видел жизнь в иллюминатор, в окно внедорожника, в лупу свою, что таскает в рюкзаке на случай внезапной встречи с очередной необычной и безумно красивой рептилией... Прогуливаясь по берегам мироздания и наслаждаясь его многогранными красотами, он так и не рискнул снять обувь, шагнуть в саму стихию и намочить ноги хотя бы до щиколоток. Джемин не спал всю ночь (и кучу ночей до этого) — всё голову себе ломал, как научить лягушонка плавать, не напугав до полусмерти... Он уже давно свыкся с мыслью, что Джисон теперь — его ответственность. Но так и не научился спать с этой мыслью спокойно.
Да, с тех пор, как тому стукнуло восемнадцать, он официально — его ответственность. Пока не документально, но кому нужны печати в паспортах, если они цветут на запястьях всеми оттенками лилового? Свежеют с каждым днём, синхронно обрастая всё новыми чёрточками, и не думают отцветать. Джемин в ответе за мелкого. Джемин — взрослый и сильный. А ещё он понятия не имеет, куда идти на регистрацию и кому сдавать багаж.
Поэтому, едва пройдя досмотр на входе, он разворачивается на сто восемьдесят и шагает обратно, через стеклянные створки вращающихся дверей — на парковку, где между рядов такси мелькают заплёванные казённые курилки. Пусть он и вылил на себя полфлакона духов, пусть и сжевал полпачки ментоловой резинки, пусть и обещал себе не курить, пока не приземлится... Гори оно всё адским пламенем — если не покурит сейчас, то минут в ожидании прибытия своей пары просто не переживёт — съест себя по кусочку. Поэтому, найдя урну почище и стараясь внимательнее смотреть под ноги, чтоб не вступить в чей-то мерзкий, подсушенный на выжженном июньским солнцем асфальте плевок, он суёт фильтр в зубы и чиркает зажигалкой. Сигарета тлеет, вместе с ней тлеет его паника: жгучий дым выжигает её на подступах к горлу, заполняет сводимый нервными спазмами желудок, дурманит грозящийся выкипеть раньше времени мозг. Дым скользит по губам, теряется юркими змейками в чёрных каскадах отросших волос, неминуемо убивая в них химозно-цитрусовый запах шампуня, окутывает загорелую шею невидимой удавкой, заползает под плотный ворот рубашки, убивая химозно-лавандовый запах кондиционера для белья и почти убивая остаточные нотки парфюма... Отправив затушенный о край урны бычок на кладбище его собратьев — на дне урны таких огрызков чужого нетерпения скопилось уже несколько десятков, — Джемин закидывает в рот две подушечки. Под натиском крепких челюстей глазурь трескается, хрустит, жгучий ментол жалит вкусовые рецепторы, заставляет морщиться до слёз... Джемин прыскает на чуть влажные ладони ароматизированным антисептиком со смягчающим экстрактом папайи — очередной милой (жизненно необходимой) безделушкой от сестры, и шагает обратно ко входу.
У него в запасе двадцать минут.
Он встречает Паков в очереди на досмотр — всех троих. Видимо, они тоже сделали всё возможное, чтобы быть в аэропорту вовремя, и тоже не преуспели.
Джисон бросается к нему навстречу, но застывает нерешительно в полушаге. Он ещё стесняется... Нет — не чужих. Чужих он никогда не стеснялся. Своих. Ему всё ещё неловко проявлять (нежность, страсть, привязанность) себя на глазах у родителей. Джемин понимает... Если б у него были родители, ему бы тоже было неловко.
— Позвони, как только приземлишься! — напутствует папаша Пак. Кого напутствует — не разберёшь. Обращение в единственном числе — то ли оговорка, то ли очередное завуалированное оскорбление. Джемин привык.
— Хорошо, пап. Мы обязательно позвоним. — Джисон тоже привык. Смышлёный малый.
— Сынок, не забудь — мы забронировали тебе частный трансфер! Смотри, не опоздай на пересадку — ты должен быть на острове вовремя, а то водитель уедет. Но не вздумай брать такси — это небезопасно! И никуда не выходи с территории отеля. Таиланд — неблагополучная страна...
— Мама, ты преувеличиваешь — это же не горячая точка какая-то! К тому же, я не один лечу. Джемин со мной. Он всегда будет со мной.
Джемин ловит на себе снисходительный взгляд, на дне которого бултыхается надежда, нет — мольба. Ты же вернёшь мне моего сына целым и невредимым? Ты же позаботишься о нём? Не дашь в обиду? И сам не обидишь?
Джемин открыто улыбается — почти не вымученно, и размашисто кивает:
— Не беспокойтесь. Всё будет хорошо. — Он нарочно использует слова, не имеющие веса. Он не хочет отягощать свою речь хоть долей искренности. Потому что быть с этими людьми кем-то другим, кроме блестящей подделки самого себя — себе дороже. Они не нуждаются в его честности. Они вообще в нём не нуждаются, просто вынуждены мириться с тем, что он отныне — часть их жизни.
— Очень на это надеюсь. — Папаша Пак кивает в ответ, последний раз обнимает сына. Цепляет супругу под острый локоть и ведёт к выходу.
— Мам, пап, пока! Я позвоню! — Джисон машет в их спины, зачарованно наблюдая, как стираемые бушующим солнцем тёмные силуэты исчезают за стеклянными створками вращающихся дверей. И стоит им исчезнуть окончательно, беззастенчиво падает в объятья старшего, обрушивая на него весь груз своих длиннющих и немало весящих костей. — Ты просил не брать много вещей, поэтому у меня только сумка и один чемодан... Там нужное. Для...
— Для лягушек. Я помню. — Джемин легонько трётся носом о взъерошенный загривок. Они не виделись четыре дня — родители выторговали сына себе перед тем, как тот отправится в двухнедельный отпуск, и эти дни Джемин провёл один, впервые за долгие месяцы вспомнив — каково это, быть одному. Поностальгировав и успев это чувство возненавидеть. — Ну и отлично. А теперь веди меня — я понятия не имею, куда нам дальше...
— Оу, это же так просто! Смотри — вот на табло номер нашего рейса. Как на билете — видишь? Написано — регистрация открыта. Теперь нам нужно найти стойку, у которой на табло тоже будет номер нашего рейса и название авиакомпании.
Мелкому так нравится объяснять. И Джемин почти уже не чувствует себя ущербным, пока тот, побросав на тяжёлую тележку их общую поклажу, тащит его за собой по широченным коридором терминала к зоне вылетов, заглядываясь на стойки регистрации через тонкие стёкла очков, покуда наконец не сворачивает к одной из них, где за лентами ограждений извилистой змейкой уже растянулась нехилая очередь.
Они устраиваются в её хвосте. Джемину так волнительно и в то же время так спокойно. А мелкому... Интересно, каково мелкому?
— Как ты себя чувствуешь? — спрашивает Джемин.
— Я? Нормально... А что — я плохо выгляжу? — Мелкий зачем-то хлопает себя по щекам раскрытыми ладонями, затем вытягивает ладони перед собой и пристально изучает их через блеск линз.
— Нормально ты выглядишь. Я не это имел в виду. — И Джемин опасливо ждёт, что будет дальше. По его прогнозам, дальше мелкий непременно спросит: а что он имел в виду, интересуясь его самочувствием? И ему придётся отвечать...
— Пойдём! Наша очередь!
Через шесть открытых окошек очередь просачивается весьма бодро, и вот уже они ставят свои сумки на ленту, получают заветные бирки с номером рейса, смотрят в камеру, не моргая, пока идёт сканирование сетчатки, предъявляют метки — необходимое требование для получения соседних посадочных мест, и наконец отправляются налегке к зелёному коридору, сжимая в ладонях свои талоны.
— Чур, я у окошка! — едва протиснувшись по салону до нужного ряда, Джисон восторженно поскуливает и тут же осекается. — Можно?
— Можно, — отвечает Джемин, пряча под языком тяжёлый выдох.
Вот оно — то, чего он так боится. И ждёт. То, что неминуемо станет его проклятием на ближайшие две недели. И наградой на всю оставшуюся жизнь, если он всё же справится. Он должен всё сделать правильно. У него нет права на ошибку. В его руках их судьба. Он должен... Должен... Он знает, чего Джисон от него ждёт. И знает, что отказать ему опять на этот раз будет ой как непросто. Ведь они летят в отпуск. Только вдвоём. Должно быть, мелкий себе такого уже навоображал... Как минимум — полноценный медовый месяц. Только вот, глядя на него, слыша все эти "Чур, я у окошка!", Джемин понятия не имеет, потянет ли этого совершеннолетнего ребёнка, ожидающего от него самых взрослых поступков.
***
Перелёт до Пхукета проходит в душной атмосфере возбуждённого предвкушения: большинство пассажиров — такие же отпускники, как и Джемин с Джисоном — бюджетные и непривередливые. Из тех, кто решил сэкономить на летнем отпуске, отправившись в тропики в сезон муссонов, ну или несчастные, чьи боссы просто не оставили им выбора. Салон полон семей: старики вовсю обсуждают прогноз погоды на островном побережье, мамаши кормят детей небогатыми, но сносными бортовыми закусками, в то время как папаши тихонько накидываются вискариком, коли уж тот на борту бесплатен. Джемин чувствует себя странно. Как новичок в закрытом клубе. Как человек с меткой в клубе для ничьих. Неприятные воспоминания сходят на нет, стоит самолёту пройти зону турбулентности и успокоиться на набранной высоте. Слишком зачарованно Джисон таращится в иллюминатор, встречая пышные облака таким восторженным взглядом, будто видит их впервые. Он умеет удивляться обыденному — вновь и вновь. Наверное, это хорошо. Он никогда не устанет от своей пары, даже когда тот постареет и станет совсем уж несносным брюзгой — Джисон найдёт и в этом что-то замечательное. Думается Джемину. Он клянёт себя за малодушие и отказывается от предложенного стюардессой виски. А Джисон предложение выпить даже не слышит — всё таращится в стекло, раскрыв рот, и для него сейчас ничего не существует вне этой высоты. Есть только он и облака. Время, вслед за расстоянием, пролетает незаметно — даже ноги не успели затечь, даже поясницу почти не ломит. Оказавшись в транзитной зоне, Джисон и здесь берёт на себя роль поводыря — ловко отыскивает нужное направление, уводит их в терминал внутренних перелётов, отыскивает ворота с номером челночного рейса — маленькие легкогрузные пассажирские самолёты курсируют с Пхукета на Ко Яо Ной с периодичностью раз в три часа. Они успевают на ближайший рейс впритык — их багаж чуть было не улетел без них. Менее часа неспешного парения над тонущими в мутном небе беспокойными волнами, и вот они уже ступают на почти пустынную землю отдалённого острова — далеко не самого популярного у туристов, а потому недорогого, имеющего славу спокойной бухты для не ищущих приключений. Получив багаж, следуют к выходу, где, вооружившись именной табличкой, в соответствии с условиями забронированного сервиса их должен встретить водитель. Тот действительно встречает. Джемин равнодушно читает на табличке с фирменным лого "Ко Яо Лакшери Лимо" имя заказчика — господин Пак Джисон. Он промолчал, когда родители Джисона вмешались и навязали им бронь этого чёртового трансфера. Промолчал, потому что давно усвоил: спорить с ними — значит расстраивать Джисона, не больше и не меньше. Не было бы Джисона, он бы поспорил — так поспорил, что у этой парочки с миллионами на счетах и иглами на запястьях раз и навсегда пропало бы желание вмешиваться в чужие жизни. Хотя... Не было бы Джисона, он бы с этой парочкой и не пересёкся никогда. Они же из параллельных вселенных! Они не должны были встретиться... Их свёл Джисон. И Джемин смирился. Водитель участливо провожает пару до автомобиля, который оказывается вовсе никаким не лимо, но BMW бизнес-класса, что тоже не хило. Сам закидывает скромную поклажу в просторный багажник, открывает перед пассажирами задние дверцы (в машинах представительского класса рядом с водителем ездить не принято — Джемин в курсе, и как же его весь этот официоз бесит) и, дождавшись, когда те удобно расположатся на широких креслах кожаного салона, мягко прикрывает дверцы, обходит авто спереди и занимает своё рабочее место. — В холодильнике есть вода и шампанское. Впереди сорок минут пути, так что можете... Дальше Джемин не слушает. Пить он точно не собирается, несмотря на пересохшее горло: глушить шампанское, разъезжая в дорогущей немецкой тачке — это слишком не в его стиле, аж тошнит. Зато Джисон проворно извлекает из портативного рефрижератора-чемоданчика бутылку "Эвиан", откручивает крышку (не с первого раза — та всё ускальзает от его длиннющих пальцев с изящными не по-мужски ноготками) и наконец присасывается к обнажённому горлышку. Не стесняясь, выдувает половину и утирает мягкие губы рукавом свитшота. Закручивает крышку, встряхивает, проверяя — крепко ли? — и кладёт бутылку рядом на сиденье. Та под качкой движущегося авто неминуемо прибивается к тощему бедру, трётся о него, гипнотизирует. А Джемин глаз отвести не может. Такого любой бы себе хотел — непосредственного, доверчивого, соблазнительного. Красивого, но не догадывающегося об этом. Не такого, как все. Джисон особенный. В нём нет ни лоска, ни надменности юноши, что уже опробован кем-то и потому знает себе цену. Джисон ничего о себе не знает. Не знает, какой он невероятный, какие у него необыкновенные пальцы, сколько восторга в его глазах и соблазна в его губах, не знает даже, насколько по-чужому звучит его родной голос, и как этот контраст чарует. Джисон ничего этого не знает, потому что ему никто никогда об этом не говорил. Джемин не говорил. А кто же ещё? Стоит подумать, что этот вот, с отросшей светлой чёлкой (сколько ни стриги — она всегда отрастает) и в круглых очках на длинном носу с горбинкой, мог бы принадлежать кому-то другому... Джемин в ярости впивается ногтями в собственные ладони. Это невозможно — Джисон его, только его. Так природа решила за них... Оставив разбираться со своим решением самостоятельно. А Джемин всё никак не разберётся. И вроде бы они уже который месяц вместе, и вроде бы не чужие давно... Но как подступиться к мелкому, как сделать его своим окончательно и бесповоротно — он не знает. Потому что Джисон такой необыкновенный и такой желанный... Джемин таких ещё не встречал. Как любая неизвестность, Джисон страшит его, и страх этот лишь растёт под грузом ответственности. Мобильный в кармане подаёт признаки жизни. Ещё до того, как извлечь его, Джемин знает — это сестра. Кто ж ещё? "Вы долетели? Как погодка? Как Джисон?" За окном темно — то ли ночь уже, то ли в преддверие грозы сумерки срослись с небом под тяжестью фиолетовых туч. Жарко, но ветер свежий, напитанный озоном. А Джисон... Он в порядке. Все свои мысли Джемин укладывает в пару строк и отправляет сестре. Уже через минуту получает ответ: "Надеюсь, вам понравится вилла. Я очень долго её выбирала... Жду фоток!" Джемин засовывает телефон обратно в карман и, тут же спохватившись, нарушает мерную полутишину салона, состоящую из шуршания шин за стёклами окон и едва угадываемой в динамиках стереосистемы музыки: — Джисон, ты позвонил родителям? — Написал им. — Джисон устало улыбается. — Хён... Спасибо, что согласился! Джемину стыдно вспоминать, как он почти два месяца увиливал от канючинья младшего и науськиваний сестры. Те буквально силком заманили его в этот отпуск. Сестра настояла, что он должен наконец увидеть тёплое море, сделать то, чего никогда не делал, и вернуться домой обновлённым человеком. А Джисон просто хотел побыть со своей парой наедине. Совсем-совсем наедине. Без родителей, сестры, друзей... Джисон просто думает, что стать парой по-взрослому им кто-то мешает, и, избавившись ото всех, они наконец свяжутся не только пёрышками на запястьях. Джисон никогда бы не сказал такого вслух, вряд ли бы даже смог сформулировать, но Джемин видит его насквозь. Джемин бежал, но его загнали в угол. Дальше бежать некуда: впереди две недели уединения, неудобное молчание, неудобные разговоры и очень-очень неудобная тема сближения. Неминуемая, неотступная, такая вожделенная и невероятно пугающая. Вилла встречает постояльцев начищенными дорожками, что ведут к главному входу дома в обход бассейна через весь двор, где есть газон с шезлонгами, клумба с экзотическими цветами и даже маленькая волейбольная площадка. Двухэтажное строение в модном эко-стиле издали будто кричит: "Мы используем только натуральные материалы!". Едва ворота за путниками закрываются, они остаются один на один со своими новыми владениями, что послужат им домом на ближайшие четырнадцать ночей. В воздухе пахнет мокрой травой — дождик был здесь совсем недавно, ребята застали его ещё в пути, но сейчас он закончился, и ныне ночь звучит выползшими из укрытий сверчками и редкими криками беспокойных птиц. Пеликаны... Думается Джемину. Он никогда не видел живого пеликана и не уверен, что они здесь водятся. Но почему-то именно эта птица приходит на ум, стоит ночной мгле пронзиться тревожным воплем. — Вау! Какая большая! Вместе с челюстью Джисон роняет поклажу и бежит ко входу в дом уже налегке. По периметру строение с тёмными окнами подсвечивается разноцветными электрическими гирляндами, а над дверью гостей встречает массивная розовая табличка: "Welcome to the DREAM". Добро пожаловать в мечту. Джемин до щемящей боли в груди чувствует всю заботу, с которой сестра выбирала им это убежище с многообещающим названием среди сотен других на Airbnb. И он уже почти уверен, что денег, которые он ей выделил на бронь его же отпуска, не хватило бы на оплату и половины всей этой роскоши. Он вернётся и непременно припрёт её к стенке. Потребует показать платёжные чеки (и почему сразу не потребовал? привык доверять? наивный) и обязательно возместит всю разницу. Джемин оплатил этот отпуск сам — больших накоплений у него не было, ведь он никогда не думал, что они ему понадобятся, и потому за все свои тридцать пять так и не обзавёлся привычкой копить... Но последние пару месяцев он брался за любую работу: подрывался в командировки в качестве охранника, два дня в неделю подрабатывал водителем инкассаторской машины в банке, куда на время устроила его Рия, набрал частных уроков, из-за чего пропадал в "Тропе воина" иной раз до одиннадцати вечера. Он так гордился, что смог отправить свою пару (и себя заодно) в настоящий заграничный отпуск, за которой не стыдно было даже перед Паками (но те всё же нашли способ его кольнуть — поняв, что денег от них он не примет ни при каких обстоятельствах, просто забронировали им этот чёртов лакшери-трансфер), и вот сейчас его гордость тает, как мороженое на языке, оставляя от самоуважения лишь привкус горькой ванили. — Не бегай! Тем более в темноте! Трава влажная, плитка тоже! — Джемин орёт через весь двор, как орал бы, будь на месте Джисона любой из его племянников. Дети — они такие. Недосмотришь — или руку сломают, или шею свернут. Дети... — Хорошо! — Джисон послушно тормозит, на инерции проехавшись подошвами кедов по розовым квадратикам плитки. Вот бы все дети были такими послушными. Ключ, оставленный анонимными хозяевами как было условлено — под кадкой с пальмой справа от входа, поворачивается в замке, чуть заедая. Едва дверь распахивается, и глаза жалит мягкими цветными пятнами — внутри, как и снаружи, дом увешан электрическими гирляндами на фотоэлементах. Их света слишком мало, чтобы ослепить, но достаточно, чтоб позволить рассмотреть убранство, не включая громоздких потолочных люстр. Джемин часто-часто моргает, привыкая к цветастой полумгле, и изумлённо выдыхает. Он никогда не видел ничего подобного. Дерево и керамическая плитка, выкрашенная на какой-то ближневосточный манер в белый и синий, чередуются замысловатыми геометрическими узорами. На грубом дощатом полу ковры с бахромой, на окнах — тяжёлые гардины самых немыслимых оттенков, на диванах и креслах — расшитые подушки, а лестница на второй этаж вьётся спиралью вокруг самого настоящего древесного ствола, бывшего когда-то живым, а ныне законсервированного под толстым слоем лазурного лака и декорированного стеклянными фонариками. — Что за чёрт... Теперь сестре влетит не только за дороговизну, но и за всё остальное. Да за кого она его принимает? О чём только думала, когда посылала его сюда, в царство пёстрой безвкусицы? В этом доме столько текстиля, что впору задохнуться. Столько цвета, что впору подцепить эпилепсию. Столько всего ненужного, лишнего — что впору быть погребённым в завалах всех этих подушек, фонариков... И подвешанное к потолку плетёное кресло. Как в нём сидеть, а самое главное — зачем? Есть же нормальные кресла... И набор посуды из мальорики на кухне. Как из неё есть? Нет — как в ней готовить-то? Это не дом для жилья. Это, это... — Это невероятно... Здесь так круто... Даже не верится! Хён, ты сам выбирал? — Бегло изучив первый этаж, мелкий забирается на три ступеньки по спирали и подслеповато оглядывается — ищет в полутьме глаза своей пары. Смотрит недоверчиво. Его не проведёшь! — Мне... Сестра помогала, — отвечает Джемин полуправдой. — Тебе что — на самом деле... нравится? — Шутишь? Я будто попал в мечту! — И бежит выше, исчезая во мраке пустого этажа. Злость на сестру как рукой снимает. Нет, он конечно вернёт ей должок. Но и спасибо сказать не забудет. Потому что восторг в глазах мелкого... Он бесценен.***
Ещё никогда поздний ужин из заварной лапши не казался таким романтичным. После душа Джемин, преодолев желание покориться-таки привычке и сварганить на скорую руку что-нибудь посущественнее, всё же поддался уговорам мелкого (Ну, давай, съедим рамён, ждать неохота, посуду мыть неохота, а кушать уж очень хочется!) и заварил три стакана клейких пшеничных кучеряшек, щедро сдобренных глутаматовым соусом и подкрашенными овощами из пакетика. Джисон уплетает за обе щеки, свою порцию приканчивает живо, но Джемин слишком хорошо знает, что юному организму требуется больше калорий, (и куда только все они деваются?), а потому заварил на долю мелкого сразу две. Свою ест без аппетита, не торопясь, всё больше посматривая на Джисона, как тот в мерцающем свете ароматических свечей (в сказочном доме и этого барахла оказалось в достатке, чему тоже Джисон немало обрадовался) щурится — очки пришлось снять, чтоб запотевшие от пара стёкла не заляпать ещё и каплями бульона, хлюпает длинным носом и через раз утирается салфеткой (когда вспоминает о ней, а когда нет — есть же рукав домашней футболки?). — Хён, ты так на меня смотришь... Джемин не сразу откликается на звуки чужого голоса — затерявшись в своих мыслях, он на время выпал из реальности, отдав себя во власть головокружительной смеси из ароматов (пряные специи и сладкий дым свечи бьют по шарам с непривычки) и полуночной тропической тишины (где шелест влажной зелени и стрекот кузнечиков — её часть). — Как — так? Просто смотрю. Что — нельзя? Вскользь улыбнувшись, Джемин отдирает задницу в лёгких серых трениках от пушистого ковра психоделической расцветки, собирает пустую пенопластовую тару и тащит к мусорке. — Можно. Мне очень нравится... — Едва он отправляет тару в пакет и вытирает руки, как чужие руки, цепкие и тонкие, обнаруживает на своей талии. Мелкий жмётся к нему со спины, примостив острый подбородок на крепком плече, так уютно и податливо, будто и нет между ними тех нескольких сантиметров (не в пользу Джемина) разницы в росте. — Смотри так на меня... Почаще. — Эй, мелочь... — Джемин судорожно соображает, что сказать. А что тут скажешь? Недаром говорят: чего больше всего боишься — то неминуемо с тобой произойдёт. — Пойдём в спальню. — Джисон не оставляет шанса для манёвра. — Она наверху. Ты обратил внимание, какая там кровать? Джемин обратил. Она не просто двуспальная... На такой и вшестером при желании уместиться можно. Джемин никогда прежде таких не видал и уж точно в таких не кувыркался. — Ступай. Не жди меня — спи, тебе нужно отдохнуть. А я пока вещи разберу. — Хён. — Талию сжимают в надёжное тугое кольцо — тонкость мальчишки обманчива. Более того, она возрастная, она пройдёт — разрушится под гнётом крепчающих мышц. Джисон только с виду такой хрупкий, на деле же он... Джемин делает вдох, расслабляя грудную клетку, и чувствует, как воздух застревает под диафрагмой — надёжные объятия не дают ему хода. — Вместе пошли. Разве... разве ты не хочешь? Разве не за этим мы сюда приехали? Джемин осторожно снимает с себя тонкие ладони, отмыкает их от стана, оставляя чужие пальцы в своих — чтоб Джисон не подумал, будто его отталкивают, будто от него отмахиваются. Хотя — что ещё он может подумать? Умело развернувшись, Джемин оказывается с мелким лицом к лицу, нос к носу, разве что длинный, как у хорька, нос младшего чуть нависает над его собственным, и от чужого дыхания над верхней губой сразу становится так щекотно... Притягивает Джисона к себе, не отпуская его пальцев, и шепчет на ушко: — Я же говорил, что не притронусь к тебе, пока ты не будешь готов... — Но я готов! Давно уже! Почему ты мне не веришь? — В голосе мелкого столько обиды, что становится не по себе. Умеет же он развести на чувство вины! Одно радует — он это не специально. Нет — не манипулирует. Он и вправду не понимает. Не видит разницы между "готов" в своём понимании и "готов" в джеминовом. — Ты будешь готов не тогда, когда скажешь мне об этом, а когда я сам это увижу. И чтобы увидеть это, мне слова не потребуются... — Иногда мне кажется... — Выскользнув из объятий, Джисон отходит на пару шагов и оказывается в тени, докуда не добирается ни отсвет почти догоревших свечей, ни слабый трепет электрических гирлянд. Прячет своё лицо от света. От Джемина. А Джемину и видеть не нужно, что там — в тени. Он знает — мелкий дуется, носом шевелит, а щёки его пышут румянцем гнева и отчаянья. Он ещё слишком неопытен в искусстве драмы, чтобы держать обиду в узде, но уже достаточно искушён, чтоб хотя бы попытаться её спрятать. — Что ты слеп. И ты никогда не увидишь. Что я... Тебя хочу. И лучше я буду думать, что ты и впрямь слеп, чем... Что просто это ты не хочешь меня. — Ну вот... — Джемин переводит дух, настроившись на длинную и откровенную речь, но за секунду, что он собирал мысли в кучу, того, кому эта речь предназначалась, уже и след простыл. Джемин провожает топот босых ног вверх по деревянной витой лестнице своим бездействием, напрягает слух в ожидании звука запираемого замка на двери спальни, но его так и не следует — ах, да, в этих интерьерах и дверей-то нет! Все помещения, от гостиной до кухни, от спальни до внутреннего дворика, разделены несплошными стенами, создающими иллюзию лабиринта и разграничивающими пространство графически, умозрительно, но фактически оставляющими его единым. Должно быть, не имея возможности запереться, мелкий сейчас утрёт нос о подушку и покорно будет ждать утешения. Джемин не оправдает его ожиданий. Он уже неоднократно объяснял, почему не торопится посвящать его в тонкости физических проявлений любви, и почему промедление в данном деле пойдёт на пользу их отношениям. И уж точно он объяснял не раз и не два, что дело вовсе не в его, джеминовом желании или нежелании, и уж наверняка не в джисоновой желанности или нежеланности... Объяснял, а тот так ничего и не понял. Устало потянувшись, Джемин направляется к массивному деревянному комоду с разноцветными резными ящиками и в нижнем находит дополнительный комплект постельного белья. Стелет себе на диване в гостиной, раскидав многочисленные вышитые подушки по мягким углам, задувает те свечи, что ещё не успели погаснуть сами, гирлянды и в доме, и во дворе при этом оставляя гореть, и готовится к неуютной одинокой ночи под стрекот кузнечиков и собственных мыслей.***
Кажется, они встретились только вчера. И лишь пылкая жара июня, прокрадывающаяся в дом со двора через приоткрытое окно, стирает эту иллюзию — в день, когда они встретились, стоял мороз, лежал снег, а изо рта при каждом выдохе вырывались облачка пара. Дни с рождения племянницы до самого пятого февраля текли вязко, каждый из них Джемин проживал, погрязая в волнительном предчувствии и заглушая волнение взваленными им же самим на себя делами. Ремонт в квартире, что из пропахшего одиночеством логова холостяка за пару недель обрела приветливый лоск вполне пригодного для семейного сосуществования жилища, разрыв со старыми друзьями из "Ничьих" — те всё поняли и даже не обиделись. На словах. На деле же Джемин прочёл в их глазах разное — от нескрываемой зависти до недоброй насмешки. И понял — правильно сделал, что не стал держаться за привычки и оставил их позади, покорившись предназначению. Раз уж судьба наделила его меткой — поздней, нежданной и непрошенной, то кто он такой, чтобы спорить с судьбой, цепляясь за жизнь свою безметочную — прошлую? Набрал больше смен в "Тропе воина" — деньги сейчас ему понадобятся как никогда. И он очень благодарен сестре за то, что та ни разу не опорочила его сознание расхожими нравоучениями о верности и долге! Лишь с ненавязчивым постоянством напоминала, что Джисону нужно учиться. И хорошо питаться. И отдыхать. И одежда ему нужна... Ты же не хочешь, чтобы, пока он взрослеет, его продолжали обеспечивать родители? Нет, он не хочет. Тогда не хотел и сейчас не хочет. Но больше всего в вопросе сестры его зацепили не слова про деньги... А слово взрослеет. Взрослеет — значит не взрослый ещё, а лишь на пути к этому. Раз уж даже она это понимает, значит он ещё не сошёл с ума. И пусть этот ребёнок по всем понятиям уже самостоятельный — даже голосовать может, пусть льнёт к нему всякий раз, когда они оказываются наедине, а порой даже и на публике льнёт, пусть кусает мягкие губы, сам того не замечая — когда рассматривает очередную лягушку или делает учебное задание... И так хочется эти губы накрыть своими, смять, подчинить себе... Каждый раз его крепчающая взрослость рушится под натиском нежелающей отступать детскости — рушится под наивными фразами и умением радоваться мелочам, как и под довлеющей над его светлой головкой невидимой печатью нетронутости. Но самое главное — он не знает, чего хочет. Думает, что хочет секса. Думает, что так надо. Даже наверняка теоретическую базу какую-то под свои измышления подвёл. Но секс по учебникам не делается. Джемин не хочет идти на чужом поводу, как не хочет и заставлять кого-то идти на своём. Джемин хочет, чтобы всё сложилось само собой — без натужных приставаний и неудобных отговорок. Он хочет в один прекрасный день просто взглянуть на Джисона и понять, что тот готов. Не готов попрощаться с детством, а попрощался с ним уже, и потому готов ко взрослым поступкам. А пока что он лишь ждёт взрослых поступков от старшего, и это требовательное ожидание само по себе — такое детское. А с пятого февраля дни уже не тянулись — неслись. Время неслось на всех парах, как обезумевшее. Сперва Джемин встретил Джисона у подъезда родительского дома — отметив совершеннолетие с родными, именинник потребовал в тот же вечер перебраться к своей паре. И родители не посмели отказать — знали, что не имеют права. А возможно, просто испугались потерять сына совсем, и потому согласились потерять его немножко. В руках у мелкого была одна сумка с вещами, ноутбук и доверху набитый учебниками рюкзак с брелоком-лягушкой. Окинув взглядом всю поклажу, Джемин выдохнул — пацан налегке, а значит, с родаками не рвёт. Значит, никакой драмы. Худо-бедно, у них есть шанс начать совместную жизнь не с трагедии. Как волнительно было пропускать его вперёд себя в свою квартиру и ждать, когда он осмотрится и скажет хоть что-то... Он осматривался молча, а дойдя до спальни, где целая стена над кроватью была выкрашена в цвета их меток, не сдержал захлёбистого "Вау". Кажется, именно тогда Джемин понял — всё у них получится. Отныне его жизнь обросла целым ворохом новых обязанностей. Каждое утро он отвозил своего в школу, а после обеда забирал. Если же не мог забрать из-за работы (сестра как-то резко перестала его дёргать по делам семейным, справедливо решив, что раз уж у её запоздалого братца теперь своя семья, то всё время он должен уделять ей), трясся над телефоном втихаря, то и дело поглядывая на экран и тут же по сторонам — не видит ли кто, как сжимаются нетерпеливо его губы в ожидании ответа на сообщение. На Джемин — все знают его в "Тропе воина". И знают, что путь его собственный — прямой и свободный, и привык он шагать по нему уверенной поступью, гордо задрав свой выразительный подбородок и смотря только вперёд. Не под ноги. И уж точно не уставившись в экран смартфона, как старик, через слепотцу времени выглядывая в смене цифр на экранных часах неутешительные знаки. "Ты где? Ты уже дома?". Уроки закончились час назад, а сообщение ушло на десять минут позже, и до сих пор в ответ тишина. По всем фронтам тишина. "Прости, хён, телефон разрядился. Я только что пришёл. Спасибо, что оставил обед на плите. Сейчас поем и поеду в террариум, а потом — к Ренджуну, нам завтра проект по инглишу сдавать". Зарядку носить с собой надо, чтобы я всегда мог до тебя дозвониться! Раз уж телефонный аккумулятор в твоих руках тает, как повидло на горячей булочке — и что только ты с ним делаешь? И не задерживайся у Ренджуна — неужели пораньше не могли свой проект сделать, обязательно было тянуть до последнего? И поосторожней там на улицах — я знаю, что ты не особо остёр на глаз, так хотя бы наушники из ушей вынимай, когда дорогу переходишь! И съешь всё, что я оставил. Пора бы нарастить на твои кости немного взрослого мужского мясца, танцор ты тщедушный... Проговаривает Джемин про себя, а в окошке чата набирает: "Во сколько тебя забрать?". И, получив лаконичное "В девять", шлёт иконку с заключёнными в колечко большим и указательным пальцем, опускает телефон в карман тренировочных брюк и расслабленно закуривает. Приглядывать за младшими для него не в новинку. Пусть сестра и появилась на свет раньше его самого лишь на четверть часа, всегда, с самого раннего детства она опекала его с позиций старшей, и когда они остались одни (когда сестра осталась без перебравшейся за границу матери — у Джемина, кроме сестры, с рождения никого и не было), он почувствовал непреодолимое желание отдать должки. Начал с появлением первого племянника и продолжает по сей день, наслаждаясь своей расслабленной сопричастностью, но появление в его жизни настоящей, предназначенной пары — это совсем иное. Казалось бы — так же готовишь, так же следишь за чужим распорядком дня, чтобы встретить после учёбы или отвезти по делам, но чувствуешь свои новые старые обязанности совершенно иначе. Потому что знаешь: племянники — твоя семья, они достались тебе по праву крови. А Джисон — твоя судьба. Он достался тебе подарком, удачно завёрнутым в проклятие, и пусть за неприглядной обёрткой Джемин сумел рассмотреть истинную суть, но попробовать, присвоить себе окончательно до сих пор так и не посмел. И если поначалу мелкий, сам утопая в нерешительности и стеснении, ни на что подобное даже не намекал, то со временем его уверенность крепчала. Со временем он начал задавать вопросы, а чуть позже — от слов перешёл к действиям. И вот к чему привело их взаимно недопонятое общее стремление — наконец они только вдвоём, в сердце тропиков, в доме, который иначе как "Вау" и не обзовёшь, спят порознь. Джисон спит, развалившись поперёк громадной кровати, устланной бельём цвета морской волны, и зарывшись смешным носом в ворох разномастных подушек — Джемин для самоуспокоения всё же поднялся и проверил, а потом вернулся на диван, в немое ожидание сна, что не спешит накрывать его несмотря на усталость после перелёта и вопреки всем пересчитанным с закрытыми глазами овечкам. Сейчас Джемин понимает как никогда остро: это неправильно. Их взрослая жизнь не должна так начинаться. А как должна, и как правильно — всё ещё не понимает. Джемин просыпается, недовольно щурится — россыпь ломаных лучей ослепляет его сквозь ещё прикрытые веки. Через силу он разлепляет их и видит окно, прозрачные занавески, цветными стеклянными бусинами играющие на свету, собранные по углам гардины и солнце — слишком много солнца. А говорят — сезон муссонов. Не так уж он страшен, как его малюют (всякие любители повыкобениваться, вроде Паков). Едва свыкнувшись с солнцем и даже распробовав в нём свою прелесть, Джемин грязнет в новой порции чувств — на этот раз через обонятельные рецепторы что-то странное, необъяснимое атакует его сознание. Блинчики? Уголь? Или... Подгоревшие блинчики? Вскакивает — как есть, как уснул, в домашних штанах и с голым торсом — чешет на кухню, поленившись босыми ногами нащупать под диваном безразмерные гостиничные тапки. — Доброе утро, хён. Я хотел приготовить завтрак, но, кажется, он... — Ничего страшного. Сделай пока кофе, а я посмотрю, как нам исправить ситуацию. Всё, как обычно — будто и не было ночи терзаний. Джисон отходчивый — это хорошо. Правда, упрямый, как чёрт — но это тоже хорошо. В нём есть стержень, характер, пусть неокрепший и не вызревший ещё — но это лишь дело времени. Джемин не перестаёт удивляться, как это у природы получается — подбирать людей друг другу в пары, всегда попадая в яблочко. Вторая половинка... Недостающая деталь пазла... Каких только метафор для описания этого извечного природного явления он за свою жизнь не наслушался, и как только не плевался с них, сперва примеряя их на себя и содрогаясь от внутренней пустоты, а позже научившись жить в мире параллельном — мире без половинок, деталек и прочей мишуры. Научившись наслаждаться своей пустотой, своей самодостаточной полноценностью. А на экваторе жизни ему пришлось снова переучиваться, и теперь он находит в принадлежности другому некую примечательность. Джисон упрямый, а упрямство, говорят (кто говорит? зачем? и не пошли бы они все?), хорошо в учёбе, в бизнесе, но не в личной жизни. Джемин усмехается себе под нос, тут же морщась. Вот ведь — ещё не умылся и зубы не почистил, зато отодрал от сковороды шмат блинных шкварок и теперь жарит из замешенного мелким теста (жидкого, и пресного, и наверняка невкусного) новую партию — румяную, сдобную... Усмехается, потому что точно знает — он не смог бы жить не с упрямым. Не смог бы сосуществовать с тем, кто послушно следовал бы его заветам и глотал его претензии с покорным недовольством. Ему нужен был упрямый и своенравный — тот, что потянул бы его собственный нрав испытывать на прочность каждый день. Нужен был... Природа дала ему именно такого. — Очень вкусно, хён. А я, наверное, никогда не научусь готовить... — Каждому своё, — философски отвечает Джемин, откусывая с краю оладушка. Хм, а он недурён! Оладушек, в смысле. Даже тесто не такое уж и пресное. — Пока я жив, с голоду ты не умрёшь. Он хотел сказать "пока я с тобой", а сказал "пока я жив" — не случайно. Ведь это одно и то же. Только он себе самому в этом никак не признается. — А пойдём на море? — После завтрака Джисон, как прилежный мальчик, вызвался вымыть посуду и сейчас, заканчивая с последней тарелкой (из двух), выдвигает самое очевидное предложение. В самом деле — чем им ещё заняться? Ведь они ради моря сюда и летели. К тому же, погодка сегодня — как заказывали. Надевай шлёпки — и вперёд. Сестра сказала, что пляж от виллы в полутора километрах по прямой — не заблудишься. Даже на гугл-карте дорогу показывала. А Джемин всё равно волнуется — трепещет перед своей первой встречей с тёплым морем.***
Та самая "по прямой" и впрямь прямее некуда — широкая пешеходная улочка, что в курортный сезон наверняка кишит туристами, собаками, уличными торговцами, зазывалами в заведения и работниками турагентств, а сейчас почти пуста, и лишь несколько группок несезонных отдыхающих, пара палаток со свежими фруктами да одна с сувенирами встретились им по пути. Этот путь проходят не спеша, то есть совсем не спеша — как и полагается людям на отдыхе. Джемин понятия не имеет, что там людям на отдыхе полагается — он-то отдыхать не привык, и потому подстраивается под ритм младшего — во всяких праздных изысках тот уж помаститей его будет. И пока они идут, Джисон со свойственным ему восторгом таращится по сторонам, не забывая разевать рот, и щурится через затемнённые оранжевым круглые очки (они, хоть и солнечные, у него тоже с диоптриями: минус два и семь — Джемин уже знает). Сам Джемин с привычным и даже болезненным неудовольствием ловит взгляды другие — взгляды чужаков на их пару. До встречи с мелким он никогда (вообще никогда, даже в день своего тридцатипятилетия) не чувствовал себя старым и впредь не рассчитывал почувствовать. Сейчас же всё иначе. Их пара удивительна многим, особенно здесь, в чужой стране, населённой чуть более смуглыми и низкорослыми людьми. Джемин догадывается, что, наверное, они с Джисоном красивые. Точно красивые — им не раз это говорили. А ещё — слишком разные. Предназначение обычно настигает людей в одной поре, кого-то — ещё на школьной скамье, других — в более зрелом возрасте, но случаи, когда один всё ещё отирает ту самую скамью, тогда как другой уже и не помнит имён своих одноклассников — настоящая редкость. Если бы не метки, что сейчас на обоих запястьях во всём своём обнажённом великолепии подставлены утреннему солнцу, сложно было бы заподозрить в этих двоих вверенных друг другу самим предназначением. Море настигает их внезапно. Вот только что они шли по дороге, таращась за горизонт, где жёлтая пешеходная полоса встречается с прозрачно-лазурным небосводом, и вдруг между ними возникает прослойка — тёмная, синяя, слепящая серебристыми бликами и волнующаяся под ветром, будто живая. И с каждым шагом полоса эта становится шире, из прослойки превращаясь в начинку, тогда как дорога утопает в белом песке общественного пляжа. Раскалённый песок жжётся, и они бредут, не останавливаясь, к самой кромке тихого прибоя, пока не ловят на пальцах прохладные укусы пенной солёной волны. Превозмогая резь от бликов, отринывая желание сощуриться на солнце, Джемин смотрит вдаль, на солнечную дорожку, делящую бескрайнее синее полотно пополам, пока резь в глазах не становится невыносимой. Он с силой сдавливает веки и пережидает, пока чёрные мушки не разлетятся по сторонам, а когда вновь открывает глаза, видит перед собой своё собственное солнце — не такое далёкое и обжигающее, и уж точно не такое общественное, как то, что ослепило его минуту назад, а близкое и в меру тёплое, принадлежащее лишь ему. Джисон, забравшись в прибой по колено, смотрит в упор на него, застывшего в шаге от суши, и отчего-то смеётся. — Хён... Ну и как тебе? Море. — Н-не знаю. — Честно отвечает Джемин. — Я ещё не понял. — Мы ведь даже полотенца не взяли. А ещё — нужно бы найти, где здесь сдают напрокат лежаки... Нужно вернуться за полотенцами. И не забыть крем против солнца, а то обгорим! И холодную воду. И... Смотри — песчаный краб! Джемин не сразу понял, что произошло — лишь сморгнув и оглядевшись, смог составить целостную картину произошедшего. Что ж — ничего сверхъестественного: просто мелкий каким-то образом (с его-то зрением, да при таком-то солнце) разглядел на берегу членистоногое нечто, что выскользнуло из круглой воронки в песке и, завидев караулящего неподалёку пеликана, тут же шмыгнуло обратно, и теперь юный натуралист караулит воронку вместе с пеликаном, держа камеру телефона наготове. Если краб — не дурак, то в ближайшее время он и носу из своего убежища не покажет, думается Джемину. Покинув воду, он садится на сухой песок в паре метров от линии прибоя и просто смотрит. Он будет смотреть, пока снова не ослепнет. Потом проморгается и снова будет смотреть. И так много-много раз — пока чёртов краб наконец не вылезет, или пока мелкому не надоест его караулить (а ему не скоро надоест). Будет смотреть и впитывать в себя этот день — день своего знакомства с южным морем. Целых два солнца гипнотизируют его. Но время идёт, краб всё не появляется, и вот под мышками уже хлюпает, а по вискам бегут струйки противного горячего пота. Джемин смотрит на Джисона с надеждой — но тот его взгляда даже не замечает. Устав надеяться и настроившись на то, что пляж будет его пристанищем ещё какое-то время, Джемин сбрасывает футболку, остаётся в одних белых шортах и смело шагает в объятия водной стихии. Лень ленью, сомнения сомнениями, но он не простит себя, если не попробует море кожей. Солнце жарит нещадно, а на горизонте появляются первые предвестники надвигающейся грозы. Тёмные облака несутся к берегу, одномоментно и море, и небо делая глубинно-сизыми. Ещё немного, и облака доберутся до солнца, сокроют его, сожрут ненадолго, дав отдых и глазам, и коже, а потом оно вновь вернётся. Летом дожди бурные, необузданные, внезапные и короткие. Летом дожди и солнце — одно целое. Люди не любят внезапных дождей, липкую жару и пустынные туристические улочки. Поэтому остров сейчас так тих — люди не едут в тропики летом. Разве что самые отчаянные. Зайдя по пояс, Джемин набирает полные ладони беспокойной водицы и отирает горячие плечи. Наверняка, после сегодняшнего захода он неплохо загорит... Разомлевшая кожа отзывается на прохладные прикосновения благодарной дрожью. Татуировки, что под лучами будто бы выцвели, спрятались за естественным цветом, сейчас ожили, задышали свежими красками, почти рельефно проступив на бронзоватой глади. Джемин щурится на волнистое отражение, пытаясь разглядеть в нём себя, но море — не зеркало, оно слишком живое, чтобы показывать лица, и лишь тенью рисует человека, который зашёл в воду по пояс и не знает, что делать дальше. Вернуться на берег и терпеливо дождаться, когда мелкий всё же наиграется в чокнутого профессора, или же... Джемин думает недолго — сделав ещё пару шагов вглубь, отпускает себя на милость волн и плывёт, следуя подслепшим взором за поблекшей под облаками солнечной дорожкой. Он не знает, как далеко уплыл, не знает, сколько под ним глубины... Он не думает об этом, потому что море глушит мысли. Он дышит — шумно, устало — и наслаждается приятной болью в мышцах. Замечает, что волны становятся выше, настырнее, а прибрежный шум будто стирается из сознания. Сейчас бы лечь на воду и подрейфовать, подставив лицо просеянным через облачную вату лучам, но волны продолжают расти, и Джемин через усталость и упрямую неохотцу всё же сворачивает с курса — строго на запад, затылком к солнцу, по почти стёртой уже с тёмной водной поверхности бликоватой дорожке. Стоит ему взять направление к берегу, сердце волнительно ёкает. От неожиданности дыхание сбивается, и Джемин впервые пробует на вкус солёную морскую водицу. Суетливо отплёвывается и замахивается для очередного гребка... Как же далеко он уплыл, если Джисон сейчас видится ему дрожащей, едва различимой глазу спичкой, воткнутой в песок? Джемин почти себя переоценил. Почти — потому что до берега он добирается вымотанным и запыхавшимся, но всё же целым и невредимым. — Хён, хён... Ты зачем так далеко уплыл! Это же опасно... Здесь даже... — Джисон ступает ему навстречу, и они встречаются где-то между сушей и водой — усилившийся ветер смыл последние границы между двумя стихиями, превратив линию прибоя в неугадываемое стёртое марево, тонущее в мокром песке. — Ты поймал краба? — Отдышавшись, Джемин слабо улыбается. — Нет. Зачем его ловить? Сфоткал только... Подумаешь, какой-то Xantho poressa! Почуяв грозу, он высунулся, но увидел птицу и снова спрятался. — Молодец. И ты, и краб — оба молодцы. — Хён... — Да? — Ступив на берег, Джемин осматривается и вдруг осознаёт, что на берегу они совсем одни — предвестники непогоды погнали редких туристов по гостиницам, а местным в безлюдье на пляже и так делать нечего. Осмотревшись и убедившись, что они с Джисоном рискуют оказаться единственными обитателями района, кого дождь застанет прямо у моря, он обращает свой взор к младшему, а тот... Млеет и не думает скрываться. Едва дышит через приоткрытый рот, а глазами испепеляет его, мокрого и полуголого. Скользит по солёным дорожкам, бегущим с крутых плеч вниз — по упругой груди и подтянутому животу. Следит, как те исчезают за резинкой мокрых насквозь шорт, и незаметно (для себя самого) облизывает губы. — Что? — Ты... Ты такой... Какой он, по мнению младшего, Джемин уже знает — тот поделился с ним своими соображениями во время их второй встречи. Тогда, в салоне пропахшего куревом H1, его слова прозвучали безумно... Честно, смело и наивно. Тогда он открыл свои мысли человеку, которого не знал, но (думал, что) полюбит. С тех пор Джисон не откровенничал особо, предпочитая неуклюжим признаниям ещё более неуклюжие действия. Вот и сейчас... Подходит тесно-тесно и склоняется над влажной ключицей, накрывает её своим тёплым ртом и проводит едва ощутимо кончиком языка, слизывая с подсохшей кожи остатки морской соли. Вместо слов. Он поцеловал его. В ключицу. Первым. Словно выстрел без предупреждения. Джемин сражён и... В игре под названием жизнь он — воин, и если уж угораздило его пропустить выстрел, то без ответа его он точно не оставит. Со смешенной смесью садизма и трепета дожидается, когда младший оторвётся от его кожи, оставит неумелый поцелуй стыть под буйным ветром и поднимет на него свои честные глаза с запечатанным в них вопросом... Кладёт влажную ещё ладонь на светлый затылок и притягивает малого к себе. На губах его соль, что он позаимствовал с его же кожи. Он не дышит — забыл, как дышать, от изумления. Джемин проникает в его безвольный рот и пробует свою пару на вкус. Впервые. Достаточно для начала. Они ещё некоторое время стоят, прижавшись животами, и между ними лишь тонкий слой ткани джисоновой футболки. Выждав пару мгновений и убедившись, что младший снова дышит, Джемин отпускает его от себя, а сам устремляется вдоль по берегу: его собственную брошенную футболку уже знатно присыпало песком, и сейчас она торчит из него, потрёпываемая за края совсем уже одичавшим ветром — того и гляди взмоется ввысь, и придётся Джемину возвращаться в "Мечту" полуголым. По дороге к вилле их застают первые тяжёлые капли. Дробной капелью они прибивают дорожную пыль, заставляя путников ускориться. Остаток пути они почти пробегают молча, как начало его прошагали неспешно. Тоже молча. — Тебе не понравилось? — спрашивает Джемин, едва дверь за ними закрывается. Тут же скидывает обувь и бредёт в душ — подсохшая соль на коже нещадно тянет, пощипывает, смыть бы её поскорее. — А тебе? Если бы парень ответил что-то другое, Джемин бы удивился. Но он уже точно знает, что природа в своих подборах руководствуется не жребием, а трезвым расчётом. — Глупый... — Прости, прости, хён! Прости, что доставал тебя! Ты был прав — прав! Я... ещё не совсем готов. Мне хотелось быть старше, вот я и убедил себя, будто время пришло... Но теперь я и сам вижу, что... — Неужели совсем не понравилось? — Отложив в сторону полотенце, Джемин заключает мелкого в тесные целомудренные объятия. Тот должен чувствовать его близость, но не должен трактовать её двояко. — Очень. Очень понравилось. Так сильно, что я испугался... И пока мы шли, мы молчали. И я думал — если меня от одного поцелуя так трясёт, что со мной будет, когда мы продвинемся дальше... Я же всё испорчу. Ты был прав, прав... — Ну вот, теперь ты заставляешь меня думать, что я твой первый поцелуй всё же украл. — Джемин шутит — скорее сам с собой: вряд ли мелкий помнит, как придрался к этому слову тогда, в ночь, когда Джемин потерял кого-то родного и ненужного и обрёл нужного и тогда ещё совсем чужого. — Ничего ты не крал. — Всё он помнит. От Джемина не укрывается, как парень цепляется за многострадальные края его футболки и теребит их на автомате, грозя разодрать в клочья — волнуется. — А подарил. Подарил мне его. Спасибо. — Это лишнее, — Джемин ухмыляется себе под нос. — Разве? — Как знаешь. Просто мы друг другу ничего не должны, и благодарность... — Разве? Не должны? Джемину уже не до ухмылок. Задумаешься тут, когда вся его жизнь за последние несколько месяцев сводится к долгу — такому сладкому и долгожданному. Он должен заботиться о своей паре и будет делать это до последнего своего вдоха. С удовольствием. — Я в душ. А потом сообразим чего-нибудь перекусить. Я голодный, как собака. Видел в холодильнике свиную вырезку — можно будет пожарить по-быстрому. — Мойся, не спеши. — Джисон загадочно улыбается, провожая старшего до ванной. И лишь очутившись внутри один, Джемин понимает суть этой загадочной улыбки. И кричит, стремясь перекричать падающую из-под потолка воду и разрушить голосом стены: — Только не вздумай сам жарить! Слышишь? Тесто спасти ещё можно, но мясо... Не смей его трогать! От природы Джисон инициативный — это касается учёбы, бытовых мелочей, общения. Придёт время, и его инициативность доберётся до самых потаённых сфер их жизни. Джемин уверен в этом и ждёт с нетерпением. Он будет ждать столько, сколько потребуется.***
Джемин просыпается поздно, по своим-то меркам — дело к десяти, а он только-только раскрывает глаза. Видимо, всё дело в кровати. Огромная, мягкая, прохладная — она заставляет тонуть в себе, как в облаках, так, что в сон падаешь без остатка, и, может статься, что без возврата — словно захватывая в плен своими подушками, кровать не отпускает. Этой ночью они спали вместе. Ничего особенного — дома (в квартире Джемина) они тоже обычно спят вместе. Сперва это было неловко, потом забавно, вскоре стало проблемой и остаётся ею, неразрешённой, до сих пор. Но эта ночь будто очистила всю предыдущую историю их совместных ночёвок. Теперь они могли просто спать, обнявшись, и не притворяться безумцами, из которых один страстно желает секса, а другой упрямо от него бежит. Эта ночь была спокойной. Волшебной. Сейчас Джемин в постели один. Редкий случай, когда мелкий без будильника встал пораньше. Если задумал напечь очередных угольков — так тому и быть. Джемину слишком хорошо было вчера, и он намерен сделать так, чтобы сегодня было не хуже. Никаких больше взаимных претензий, никакой драмы. Только они и "Мечта". Навалявшись вдоволь, он всё же покидает подушечный плен и шлёпает вниз — на кухню. Но мелкого там не застаёт. Как не застаёт его ни в ванной, ни в гостиной, ни даже во дворе. Обыскав всю виллу, Джемин возвращается в спальню и хватается за мобильник. Так и есть: "Хён, я пошёл купить свежих фруктов. Скоро вернусь". Сообщение было оставлено два часа назад, а два часа — это не то чтобы скоро, но мелкого до сих пор нет... Джемин жмёт на кнопку вызова, забыв и про роуминг, и про возможные проблемы со связью, и натыкается на дежурное "Телефон абонента выключен или находится вне зоны действия сети". Пробует звонить через все возможные мессенджеры — нет ответа. Судя по таймкоду, Джисон в последний раз появлялся в сети как раз немногим позже восьми. После этой отметки все его электронные следы теряются. И вот Джемин, наскоро одевшись в удобное и прихватив самое нужное, выбегает на улицу, едва не забыв запереть казённую обитель мечты, и отправляется в неизвестность чужого острова — искать следы реальные. Ему не верится, он до последнего надеется, что всё это шутка, недоразумение. Ну не могло же с ними и впрямь такое приключиться? Но чем дальше по пешеходной улочке он продвигается, тем быстрее тают его надежды. Джисона не видать ни у одной из лавок с фруктами. Нет его и на пляже, нет и в кафешках неподалёку. Джисона нигде нет. Последним убедительным аргументом в доказательство того, что всё это не сон и не розыгрыш, следует сообщение от госпожи Пак: "Господин На, пусть Джисон немедленно свяжется с нами. Он с самого утра не отвечает на сообщения. Это непозволительно! Мы имеем право общаться с сыном!". Похоже, эти ненормальные придумали себе, что Джемин силой удерживает их кровиночку от того, чтобы отвечать на их чёртовы сообщения. Хотя лучше уж они так считают, чем узнают, что он их сына потерял. Снова. Если бы они остановились в нормальном человеческом отеле, где есть камеры видеонаблюдения, охрана и штат сотрудников, Джемин уже давно бы выяснил, в каком направлении ему стоит начинать свои поиски. Но сестра настояла на уединённой вилле, где в качестве бонуса предлагали недельный запас продуктов в холодильнике и полную конфиденциальность, а в качестве контактного лица выступал безликий управляющий — чёрт, даже его лица никто не видел! Чёрт, чёрт! На бегу затянув очередное чертыханье порцией дыма, Джемин ещё раз обходит белёсую полоску пляжа, мельком засматривается на горизонт — но нет, пока туч не видать. Как он уже выяснил, дожди здесь льют ближе к вечеру, а значит... Ничего это не значит. Каждому из немногих встречных он показывает фото на телефоне — вот ведь, теперь этих фото у него целая коллекция. Джисон иногда шлёт свои селфи, а порой они делают совместные, и Джемин не готов признаться, что временами (совсем-совсем редко) фотографирует свою пару втихаря — как тот спит, зарывшись носом в подушку, или ест спагетти, потешно морщась от непривычно пряного пара, или разглядывает очередную ползучую тварь через свои дорогущие бликующие окуляры. Ему нравится, что парень не избалован вниманием, не отягощён излишним себялюбием и, самое главное, не ищет поклонения. Изначально он всеми силами искал поводы этого парня невзлюбить, а сейчас уже потерял счёт причинам, за которые его полюбил. Говорить об этом вслух ещё рано, но вызревшее в груди чувство уже слишком отчётливо тяготит сердце болезненной сладостью. Для демонстрации чужакам он выбрал самое невинное фото — на нём Джисон в обыденной одежде, стоит в полный рост на фоне его (их общего теперь уже) многоквартирного подъезда и смотрит прямо в камеру. Внешность у парня примечательная, пропустить такого невозможно. Чего Джемин не учёл, так это что слово "чужак" здесь, на чужбине, обретает совсем иное значение, нежели дома. В Таиланде чужак — он, а люди, встречающиеся на его пути, хотя и честно пытаются понять что-то из его объяснений на гремучей смеси сбивчивого родного со слабо вспоминаемым школьным английским, но едва ли преуспевают. Однако фото слов не требует — его все потенциальные свидетели рассматривают с видимым интересом, некоторые даже подолгу, но результат всегда один: и торговцы из придорожных лавок, и прогуливающиеся туристы всех цветов кожи, и даже встретившийся на пути постовой в форме, вдоволь налюбовавшись на бледнокожего очкастого пацана, застывшего, словно доисторическое насекомое, в стекляшке экрана чужого смартфона, единодушно качают головой. Нет, не видели такого — этот жест Джемин тоже понимает без слов. Вторую выкуривает, уже сам потерявшись. Забредя вглубь острова — туда, где не слышно волн и не видно пеликанов, а окружающий пейзаж мало напоминает туристические авеню, всё больше сводясь к каким-то фермерским угодьям, он едва ли помнит обратную дорогу. Как будет добираться до виллы — не думает. С собой у него наличка и карта, но он не воспользуется ими, не поймает авторикшу и не вызовет Убер. Если будет один. Он не вернётся на виллу один. И шальная мысль, что, возможно, ему всё же придётся, бьёт по голове, словно кувалдой. Джемин бредёт куда глаза глядят. Плана у него нет и быть не может: здесь, на острове, нет ни друзей джисоновых, что могли бы подкинуть подсказку, ни знакомых дорог, ни верного автомобиля. Он не знает, где и как искать. На удачу он надеяться не привык, но, похоже, сегодня ему придётся. А удача его не то чтобы любит... Сказал бы он ещё полгода назад, но не сейчас. Слишком многое изменилось. С парнем, который так долго ждал своего первого раза, что, поцеловавшись впервые, вдруг передумал, у него у самого слишком многое было впервые. Джемин к своим тридцати пяти полагал, что видел всё, а оказывается, жизнь ещё способна его удивить. Чего только стоил поход на выпускной... Привилегированная частная школа, которую он так часто видел со стороны, дожидаясь мелкого после занятий, что изучил каждый кирпичик фасада, теперь распахнула пред ним свои двери. Огромный актовый зал, выпускники, на западный манер выряженные в мантии и четырёхуголки, заняли все первые ряды — как мини-Хогвартс какой-то, ей-богу. И Джисон среди них. Он вертелся на заднице своей неуёмной и крутил головой, всё рассматривал тех, кто остался там, позади — на зрительских рядах. Тех, кто пришёл испытать за него свою порцию гордости. Он вертелся, а мадам Пак разве что на месте не подпрыгивала — махала ему сперва одной ладонью, потом сразу двумя, и всячески кривила лицо, заметив, что сын её давным-давно в толпе распознал, но всё же продолжил вертеться, будто выискивая кого-то ещё. Джемина он нашёл двумя рядами выше и, расплывшись в гордой улыбке, тут же зацвёл пунцовым под одобрительные возгласы друганов. Мало к кому на выпускной приходит его пара. Джисон — исключение, как и Джемин. Их обоих предназначение настигло не вовремя, и отныне один стремится опередить время, в то время как другой — нагнать его. И в этой вечной гонке от судьбы (за судьбой) они вынуждены следовать в единой упряжке. Джемин смаргивает наплывшие воспоминание и спешит сменить фотку на экране мобильного с той, где Джисон в мантии улыбается зрительному залу, помахивая свеженьким дипломом с подмостков школьной сцены, на какую-нибудь другую. Какой-нибудь другой оказывается фото с тренировки. Джемин грешным делом всегда считал, что у певцов, актёров и танцоров это называется репетициями... Но Джисон поспешил его просветить: тренировка это. Обычная, хореографическая. Потому что танцы — это в первую очередь спорт, а потом уже изящное искусство. Перед отчётными концертами, что проходят у них в студии каждые пару месяцев, команда имеет привычку наращивать темп занятий, и тогда был как раз один из таких периодов. Кажется, на дворе было уже начало мая. Джисон — ещё школьник, у него экзамены на носу, но всё же он не жертвовал ради них ни одним из своих увлечений — ни террариумом, ни танцами. Такой уж у него характер. Тренировка затянулась, и вот на часах почти десять вечера, и устав сидеть в машине, Джемин выбрался наружу, кивнул охраннику на входе и по тихим, почти сонным уже коридорам прошагал до единственного на весь клуб зала, где ещё горел свет. Изнутри доносилась негромкая музыка и куда более громогласные покрикивания тренера. Не обращая внимания на удивлённые взгляды, Джемин прошёл в зал, оседлал лавочку справа от входа и всем своим видом продемонстрировал заинтересованность. Он стал единственным зрителем, но ребята, коих в команде он насчитал аж одиннадцать, рады были стараться. Мигом собрались и заплясали под чёткие хлопки хореографа — свежо и отточено, будто не было у них за плечами нескольких часов изматывающих монотонных отработок одних и тех же движений. Само собой, Джисон старался пуще остальных. Смущённо улыбался и краснел так густо... Впору было списать кислотный румянец на духоту, на усталость. Только Джемин точно уже знал — не в них дело: Джисон всегда горд представить свою пару миру, и каждый раз гордость в нём спорит со стеснением. И неминуемо побеждает. Во время финального прогона танца Джемин успел сделать один тайный кадр. И сейчас, глядя на него сквозь марево таящего на экране солнца, ему кажется, что это было так давно, и вообще — не с ним. Будто это ему приснилось. Джисон ему приснился. И только покалывание на запястье заставляет вспомнить: это всё по-настоящему. От внезапного острого укуса за венку в районе предплечья Джемин вздрагивает, чуть не роняет телефон на асфальт, тут же прячет его от греха подальше и с удивлением разглядывает свою метку. Та будто бы дрожит, как если бы перья обдувало воздухом, но не добрым солоноватым бризом, а хищным пыльным поветрием, от которого пёрышки вянут, блекнут. Что-то случилось с его парой. Он в беде или, по крайней мере, близок к беде. Джемин никогда толком не придавал значения всей этой синхронности, хотя и наблюдал её воочию — сперва, когда их с парой метки симметрично расцветали, позже — когда вместе пульсировали в моменты их невинного уединения. И вот сейчас его метка щиплет, покалывает. Такого не было даже в январе, когда мелкий чуть было не замёрз насмерть... Ведь тогда они ещё не признали друг друга. Джемин сплёвывает под ноги. Сейчас он потерян — не знает, где искать, как спасать, от кого, от чего... Он чувствует свою пару, но не видит к ней путей. Он бессилен и винит в бессилии себя самого. Всё, что ему остаётся — наблюдать за движениями маджентовых перьев на коже и пытаться убедить себя, что это не галлюцинация, вызванная жарой, жаждой, голодом, усталостью. Разве может рисунок шевелиться? Разве может печать быть живой? И перья на крыльях, задуваемые в едином направлении, отвечают ему — да. И сколько бы он ни наблюдал за ними, направление, в котором они льнут, как стелимые ветром колосья, остаётся прежним. Они, словно компас, указывают ему путь. И даже если это не так — обман зрения, разыгравшееся воображение — у него всё равно нет других идей. Джемин следует в заданном пёрышками векторе, не спуская глаз с подтянутого к лицу запястья и совсем не глядя под ноги. Если и спотыкнётся — не заметит, просто поднимется и пойдёт дальше. Метка и ноги приводят его вглубь острова. В какой-то странный квартал, не похожий на типичные прибрежные туристические дебри, но и на тихие фермерские долины — тоже. Здесь всюду рябит от ярких вывесок — а ведь сейчас лишь три пополудни, и, казалось бы, солнце должно стирать краски, делая мир вокруг одинаково жёлтым, но в глазах продолжает рябить — страшно представить, каково будет здесь ночью, когда весь квартал зальёт неоном. Джемин не умеет читать на тайском, однако по-английски кое-что знает — совсем немного, но надписи вроде "Пип-шоу и бар", "Лучшие девочки для ничьих" и "Караоке для взрослых" он разобрать в состоянии. Заведения закрыты — немудрено, это место явно отдано на откуп ночи и её обитателям, и сейчас оно спит, копит силы перед очередным забегом через тьму. Не сложно догадаться, что творится здесь в темноте — Джемин знает эту жизнь, он много видел и ещё больше пробовал. И потому уверен — сейчас, будучи наречённым чьей-то парой, ему самому отсюда до темноты лучше бы убраться. И он сделает это. Но только если будет не один. Наугад заходит в первую же из попавшихся дверей, что оказывается приоткрытой. Над входом алеет "Девочки с сюрпризом", а внутри какая-то старушка (кто бы подумал, что ей здесь место) самозабвенно метёт полы (видимо, пылесосы в этот девичий рай, в отличие от сюрпризов, ещё не завезли). Успокаивает её миролюбивым жестом — мол, я не грабитель и не псих какой-то, и показывает фото на телефоне. Тоже наугад — некогда выбирать. И готовится в качестве ответа принять очередное покачивание головой... Но старуха, сквозь возрастную слепоту и полутьму грязного лобби всё же рассмотрев парня на фото, вдруг принимается самозабвенно кивать и тыкать узловатым пальцем за дверь — в направлении, противоположном тому, откуда Джемин пришёл. Джемин отвешивает "девочке с сюрпризом" благодарный поклон и выскакивает на улицу. Джисон был здесь! Но как он сюда попал? И... где он сейчас? Страх за мелкого вмиг сменяется злостью — вот ведь, перепугал, засранец, и тут же Джемин одёргивает себя: взять след — ещё не значит найти. Сначала нужно мелкого отыскать, а потом уже злиться... Если получится. А злиться на него не так-то просто: он редко даёт повод. Впервые Джемин по-настоящему на него разозлился, когда ждал к ужину, а вместо своей пары к столу получил на телефон сообщение от Чэнлэ: "Хён, приезжай и забери своего Джисона. Он в дрова". Был март, и они отмечали день рожденья Ренджуна. До того момента Джемин даже не задумывался никогда, что Джисон — теперь официально его Джисон — может быть в дрова. В тот вечер вместе с надеждой на мирный ужин что-то умерло в нём. Он будто бы попрощался ещё с одной иллюзией. И на этот раз (редкое дело!) причиной разочарования стал тот, кого он считал призванным иллюзии взращивать, лелеять и делать былью, но никак не разрушать. Пришлось засунуть нетронутый ужин в холодильник, накинуть куртку и сесть за руль. Пришлось уговаривать себя, что всё нормально... Они ждали его у входа в кафе — Ренджун и Чэнлэ, и не заметив среди них третьего мушкетёра, Джемин уже тогда понял — дело серьёзное, а выбравшись из машины и вдохнув спелых спиртовых паров от обоих встречающих, лишь убедился в этом. Джисон был внутри. Кафе уже минут десять как закрылось, но хозяин благородно согласился не выкидывать безвольное тело на улицу, пока за ним не приедет его пара. Завидев пару, хозяин не сразу даже согласился пьянчугу тому выдать — должно быть, в его глазах мужик вдвое старше ужравшегося школьника, да ещё и подначиваемый двумя пьяными малолетками, выглядел как минимум подозрительно, но предъявление метки вместо документа, удостоверяющего личность, сделало своё дело. До машины Джемин тащил пьянчужку, перекинув через плечо — он и прежде такое проворачивал, но в этот раз всё было иначе: Джисон стал крепче и тяжелее, а ещё буровил невпопад какую-то околесицу и вонял переваренным соджу. Не наблевал ему на куртку — и на том спасибо. Более того — даже в машине не наблевал. Но стоило вытащить его у подъезда, и отмерзающая после зимы клумба окрасилась во все цвета салата из морепродуктов. Впервые Джемин взмолился высшим силам о том, чтобы свидетелем этого зрелища не стал кто-то из соседей. Небеса его услышали — это было так непривычно... Дом спал, и злость на мелкого потихоньку уступала место простому родственному беспокойству. Утро встретило их обоих неловкостью. Ничего не помня и не понимая, Джисон оставался в постели так долго, как того позволял его переполненный мочевой пузырь, но к обеду не выдержал и всё же вышел из спальни. Проскользнуть в уборную через гостиную, где в одиночестве коротал бессонную ночь и последовавшее за ней утро старший, ему не удалось. Тогда-то Джемин и узнал, что пил Джисон вообще впервые, и никто его не заставлял — он сам почувствовал себя абсолютно взрослым и решил выделаться перед друзьями, совсем забыв, что дома его ждёт его предназначение. Он краснел, бледнел, через силу боролся с накатывающей похмельной тошнотой, тесно сжимал тощие бёдра в попытках усмирить зудящий мочевой пузырь, он мямлил что-то, не оправдываясь и не огрызаясь, и без устали извинялся. А Джемин слушал вполуха, испытывая некое садистское наслаждение от созерцания чужих терзаний. И мысли о том, что с появлением в его жизни мелкого, проблем в ней стало куда больше, нежели видимых бонусов, и не лучше ли было метки свести, когда ещё оставалась такая возможность... Мысли эти растворились сами собой, едва мелкий вернулся из уборной и с остервенением страждущего в пустыне присосался к покрытой испариной бутылке охлаждённой минералки. Джисон не просил не рассказывать ничего родителям. А Джемин и не думал о подобном. Пусть те двое и привели в мир это несуразное создание, добровольно взвалив на себя ответственность за его жизнь и благополучие, но вот созданию уже восемнадцать, и эстафетная палочка ответственности перешла в руки Джемина — не по его воле, и уж точно вопреки воле родителей, но теперь это его, только его крест, и он от него не откажется. Судьба бросила ему вызов — благословением? проклятием? Вызов принят, поехали дальше. Тем временем солнце всё резче бьёт по глазам, и даже очки, которые, по мнению Джемина, ему совсем не идут, но по настоянию мелкого были прихвачены им в отпуск (Ведь это же тропики, хён, там не только дожди хлеще наших, но и солнце — побереги свою сетчатку!), а метка зудит уже, будто пчёлами обкусанная, и кажется, кожа под ней даже вздулась плоскими блямбами вялых пузырей — Джемин уже не сомневается: мелкий в беде, и он где-то рядом, и как жаль, что часы с GPS-трекером он больше не носит, но перья на метке продолжают указывать в едином направлении — вглубь сомнительной улочки, где за каждым поворотом может ждать (по девочке) по сюрпризу. Не тратя время на сомнения, Джемин несётся вперёд, пытаясь сглатывать несуществующую слюну — во рту пересохло, в горло словно намело песку, а кожа — напротив, взмокла, как пергаментная бумага, и хорошо, что он не поленился обуть кроссовки, а ведь был соблазн обойтись одними пляжными шлёпками... В них бы он так далеко не забрёл. Джисон обнаруживается аж за шестым поворотом. Джемин не считал, но как будто бы кто-то считал за него — степенный метроном в его голове не затихает ни на миг, ведя перечень каждому повороту, шагу и вздоху... Отмеряя его жизнь всеми возможными числительными. Джисон обнаруживается между мусорным баком — на удачу пустым и почти даже не вонючим — и дверью очередного караоке-клуба с невзрачным названием "Мечта". Что он делает там — прячется от жары, или от преследователей, или от самого Джемина, а, может быть, он и вовсе оказался там не по своей воле? — понять решительно невозможно. Прикрытые веки опухли, будто бы и их пчёлы покусали, хотя, возможно, это от жары, а может быть, даже от слёз. Очки небрежно засунуты в карман шорт и поблёскивают на солнце сиротливо торчащей серебристой дужкой. Джисон сидит на земле, нелепо раскорячась — одну ногу вытянул перед собой, вдоль извилистой асфальтовой трещины, вторую подобрал под задницу. А Джемин смотрит на него, боясь вздохнуть слишком громко — спугнуть мелкого, и на душе у него совсем мирно. Душа успокоилась вслед за кожей на запястье. Метка застыла в шёлковой покорности, кожа под ней разгладилась, и словно не было никаких знаков, словно и не оживали пёрышки, не гнали его сюда через весь остров, в место, названия которого он даже не знает. — Эй... Ты живой? — Джемин делает несмелый шаг и накрывает лицо мелкого своей тенью. — Х-хён... — А мелкий ещё глаз не открыл, но как будто бы даже не удивился, услышав родной (язык) голос. — Я знал, что ты меня найдёшь. Прости, прости пожалуйста... — Наконец разлепляет веки и щурится, силясь против солнца разглядеть лицо спасителя, сосватанного на его тощую задницу самой судьбой. — Ты прости... Я купил помело и питахайю — хотел сделать тебе сюрприз. Было ещё рано, ты спал, и я решил прогуляться по берегу. Я дошёл до самого пирса, а назад идти было лень, у меня оставалось немного налички, и я поймал авторикшу. Я попросил отвезти меня в "Мечту". Кажется, я уснул... А проснулся уже здесь. Я же не знал, что кроме нашей виллы, на острове есть ещё какая-то "Мечта"! Денег с собой больше не было — рикша уехал... А телефон сел — я собирался зарядить его, когда вернусь в дом... И я съел все фрукты, прости! Так хотелось есть... — Давай руку. Идём завтракать. — Джемин протягивает ладонь, горячие пальцы обхватывают её со страстью цепляющегося за соломинку утопающего, он дёргает на себя что есть силы... И тут же ловит жалобное: "Ай!". — Прости, хён, я забыл сказать... Кажется, когда спрыгивал с подножки рикши, я ногу подвернул. Ну, конечно. Всё не могло быть настолько просто — с мелким так не бывает. Опустив одно колено на асфальт, Джемин осматривает ногу — ту самую, что мелкий вытягивал перед собой, боясь, видимо, пошевелить ею. В лодыжке и впрямь немного опухла. Конечно, ни о каком переломе речи не идёт: ушиб, максимум — растяжение. Но не ходок он теперь у него — пока не ходок. На виллу их отвозит обычный международный Убер. Тот насилу нашёл потерявшуюся парочку — навигатор место за мусорным баком не сразу распознал, но водитель был рад предусмотрительно обещанным чаевым и довёз с ветерком. Пока Джисон корячится на своих полутора ногах под прохладным душем, Джемин наскоро варганит запоздалый завтрак (скорее уж ранний ужин). Пока Джисон, глотая слюнки на яичницу с беконом, клянётся и божится родителям по телефону, что всё с ним хорошо, и он просто ходил купить фруктов, а телефон у него разрядился, Джемин делает несколько фото и отправляет Пакам — пусть полюбуются: вот он — отпрыск их, в стенах арендованной виллы, живой, здоровый, да и хватит с них (о ноге, понятное дело, им никто не скажет). И стоит Джисону завершить разговор и устремиться к столу, Джемина накрывает. Наверное, это нрав его проклятый. Но не может он иначе, потому что возмущение, замешенное на страхе потери и собственной несостоятельности, распирает его изнутри, пучит и вот-вот взорвёт. — Скажи, сколько раз я слышал от тебя, какой ты взрослый? И теперь, как прикажешь относиться к тебе, когда ты такое вытворяешь? Как можно выходить на улицу в чужой стране, в незнакомом городе, не зарядив как следует телефон? Нет, я не против, чтобы ты выходил — ты не моя собственность, ты свободен в действиях. Но, скажи мне, с каких пор "купить фруктов" заканчивается поездкой через пол-острова с дальнейшим повреждением лодыжки? Ты разве не понимаешь, где мы? Не знаешь, что туристов здесь обворовывают направо и налево — только зазевайся. И это ещё в самом лучшем случае. Никогда не слышал о похищениях? Ты молодой, симпатичный, а для здешних ты — легкодоступная добыча. Ты... Ты... Я мог не найти тебя! Я мог вообще больше никогда тебя не увидеть! Я мог опоздать! А что, если бы твоя нога... С ней случилось бы что-то посерьёзнее ушиба или растяжения? А что если бы на тебя положил глаз кто-то из заправлял тамошних заведений? Ты хоть видел, куда забрёл? Глупый мальчишка. Иногда мне жаль твоих родителей. Сколько же крови ты им попил... А потом я вспоминаю, что это они тебя таким и вырастили. Но я-то в няньки не нанимался! За что мне... Тем временем Джисон приканчивает последний кусочек яичницы. Ест молча, не проронив ни слова, взор опустив в тарелку, а щёки его пышут бордовым, как стоп-сигналы. И, тем не менее, ест, не останавливается. С яичницей покончено, и он переходит к апельсиновому соку с тостами. У Джемина слова давно закончились (на самом деле — не закончились, конечно, но закончился запал), и теперь он давит мелкого взглядом. Ждёт от него если не отговорок, так извинений — любой реакции. Очевидно, пока не наестся вдоволь, к извинениям тот не перейдёт. Но вот пустеет и стакан вслед за тарелкой, и мелкому больше негде прятать свой взгляд. Нехотя он отрывает его от стола и поднимает на застывшего в метре от него со скрещенными на груди руками старшего — и во взгляде этом столько отчаянья... Что злиться теперь невозможно решительно. — Я давно понял, что приношу тебе одни неприятности. Думаешь, я специально это делаю? Нет. Так всегда получается. И знаю — это ничего не меняет. Просто... Ты снова прав. Я ребёнок, сегодняшнее утро в очередной раз доказало это. Вместо того, чтобы идти самому, даже через боль, вместо того, чтобы позаботиться о себе ещё до выхода из дома, я только и смог, что потеряться, а потом сесть на асфальт и ждать, когда ты меня найдёшь. Я просто сидел и ждал, и это казалось мне нормальным! Я ничего не делал, чтобы самому постараться найти обратную дорогу к тебе! Я такой жалкий... Теперь и мне от себя тошно. Не знаю, за что судьба наделила тебя такой парой. Хён, хён... — Так, если будешь хныкать, я сам уйду. За фруктами. И не вернусь, пока не успокоишься. Отбросить бесчестные манипуляции! — Джемин прекрасно знает: мелкий не притворяется. Он вообще до невозможности честный. А ещё — неуклюжий, наивный и слишком уж неудачливый в своих попытках дорасти поскорее до взрослой версии себя. — Я не хотел тебя отчитывать, как маленького. Ты... — Я сам напросился — знаю. Мне так жаль... Так жаль. Если бы мы были одного возраста, всего этого не случилось бы. А ведь и правда — будь им обоим сейчас по восемнадцать, они бы или оба заблудились, или вообще сидели бы дома, на родине, даже не помышляя о далёких странствиях. А будь им обоим по тридцать пять — уж точно, без полной зарядки аккумулятора и забитых наличкой карманов бродить по острову никто бы из них не отправился. — Мы не выбирали. Я тебя не выбирал. Ты меня — тоже. — Джемину стоит больших трудов оторвать руки от груди и вытянуть их по швам. — Ты считаешь... Это справедливо? — Что — предназначение? Жестокое решение природы лишить человечество выбора? Нет, не считаю... — Я тоже. Но что мы можем поделать? Младший поднимается из-за стола и отходит к окну. Джемин провожает его взором, от которого не укрыться. Джисон так тщательно старается спрятать глаза, что невозможно усомниться: вот-вот вновь даст слабину, за которую снова будет извиняться, а Джемин — чувствовать себя ничтожеством. — Горе луковое. Иди сюда. Джисон не идёт — замер у окна, вперив стеклянный взор в блики садящегося солнца на водной глади дворового бассейна. Приходится самому к нему подойти, взять за плечи, провести по рукам, затем по бёдрам. Одно из них слишком наряжено, другое — напротив, неестественно расслабленно. Джемин догадывается: чтобы держаться прямо, мелкому приходится смещать весь свой немалый вес на единственную здоровую ногу. — Ты не откажешься от меня? — шепчет хромоножка одними губами. — Никогда. — Я стану лучше. Обещаю. Клянусь! — Наконец отвечает на объятия своим нескромным стремлением в них утонуть. — Не надо лучше. Лучшее — враг хорошего. Ты мне нравишься какой есть. Просто помни об этом, даже если будет казаться иначе. Этой ночью они снова спят вместе. И метки их, успокоенные, тоже спят.***
Джемин непривередлив в еде — он спокойно отужинает домашним пирогом сестры, ровно как и рёбрышками на огне в собственном исполнении, да и стакан заварного рамёна не заставит его кривиться от недовольства, но очень редко он бывает доволен стряпнёй казённой. Заведения общепита по традиции вызывают у него ревностное недоверие — ведь он-то готовит не хуже, а может и куда лучше, но только знает об этом лишь узкий круг приближённых, избалованных и не стесняющихся в случае мелкого промаха пожурить повара-самоучку, в то время как профессиональным шефам за пресные и подгорелые бараньи шашлычки не только по шапке не прилетает, но и деньги платят. Джемин не любит кафе и рестораны, свою нелюбовь горделиво пряча за чувством собственного поварского превосходства, но и игнорировать их постоянное присутствие в своей жизни не может — когда вся жизнь на бегу да на колёсах, перекусывать иной раз приходится в самых неожиданных местах... И невзначайное предложение мелкого (канючить откровенно он то ли постеснялся, то ли не додумался) устроить их следующий курортный ужин вне дома мечты Джемин воспринимает с показным недовольством, тут же сменяемым благодушным: "Ну, ладно, раз ты так хочешь...". — Ура, хён! — Джисон и вправду очень этого хотел. Хитрец. Облазил весь Трипэдвайзер, нашёл забегаловку с рейтингом девять и семь из десяти и полусотней роскошных отзывов на английском и даже забронировал столик онлайн. И только потом решился спросить у старшего, а что если... Понадеялся на удачу? Или наконец-то освоил науку манипулирования? — Нужно сделать побольше фоток. Сперва, до заказа — на фоне интерьеров, потом отдельно — еду, как мы едим, как ты ешь, как я ем, потом как мы будем пить... сок, потом... — Эй, эй, я думал, мы идём в какую-то тошниловку тайскую, а не в мишленовскую ресторацию на семь звёзд... Какие ещё интерьеры? Джисон вместо ответа сжимает губы — крепко, чтоб ненароком не выпустить на волю довольную улыбку: — Ну вот, мы уже пришли. И вправду, совсем недалеко. Заведение называется "Лемонграсс" и имеет оформление в чёрно-золотисто-салатовых тонах. Деревянные диваны с бархатной обивкой цвета свежей зелени резонансно контрастируют с потемнёнными резными столами, тяжёлыми даже на вид, где вместо скатертей — стекло с золотой гравировкой по краям. Тканевые обои с принтом из ломаных стеблей лимонной травы, высокие окна в резных ставнях и стерегущие их по бокам массивные портьеры, убранные пышными золотыми кисточками — в интерьере читается китч. В запахах, доносящихся с открытой кухни, расположенной сразу за барной стойкой, однако, читается вкус — смесь свежего с пряным, сладкого с острым... Джемин скрупулёзно принюхивается. И одобрительно кивает сам себе. Не зря мелкий заставил его надеть чёрную рубашку и узкие брюки вместо привычных джинсов и футболки. Мелкий знал, на что (куда) шёл. Есть шанс, что и поужинать удастся на славу. Приносят меню, и Джемин тут же сталкивается сразу с двумя проблемами. Первая — ни графа на тайском, ни её дубляж на английском не проливают и капли света на суть заявленных блюд. Он просто не знает этих названий, как не знает и львиной доли перечисленных под ними мелким шрифтом ингредиентов. Проблема вторая — он знает цену деньгам. И с составителями меню их представления о ценности пищи, кажется, слегка рознятся. Нет, на ужин, конечно, у него хватит (сестра, на счастье, уговорила его оформить вторую кредитку), даже на десять таких хватит (на одиннадцать — уже вряд ли), но, чёрт возьми, он просто не привык выкладывать по тридцать баксов за салат от шефа (стебли лемонграсса, молочные кукурузные початки, семена чиа и миндаль под кисло-сладким маринадом) — в мире, в котором он обитает все свои тридцать пять, и еда другая, и цены другие... — Ты выбрал? — А мелкий всё это время терпеливо ждёт — сам-то он определился с предпочтениями ещё на стадии выбора заведения, это точно. — Нет. Выбери для меня. Полагаюсь на твой вкус. — В подтверждение своих намерений Джемин захлопывает вычурное меню и откладывает кожаную папочку на край стекла. Джисон рот сперва открывает, потом закрывает, затем открывает снова и моргает часто-часто, силясь рассмотреть на губах старшего глумливую ухмылку. И лишь уверовав, что тот серьёзно... Серьёзно оставляет за ним право выбора содержимого своей тарелки, принимается повторно изучать меню с усердием отличника — то очки на носу поправит, то губу закусит. Джемин бы засмеялся, но ему не смешно. Ему почти страшно... Мелкий относится к этому никчёмному поручению с феноменальной ответственностью — неужели он, Джемин, того достоин? Он не знает, стоит ли похвалить малого или поругать за сделанный выбор. И запечённая в ананасах рыба, что он заказал, и салат из королевских креветок с рукколой, лимоном и ягодами годжи, и гречневая лапша с заправкой из авокадо и вяленой говядины — всё это просто... великолепно. И вслед за тем как свежайшая пища тает во рту, цены, соответствующие ей по меню, будто уже перестают хищно кусаться и даже кажутся немного оправданными. Есть за что похвалить, но и поругать стоило бы — Джисон заказал слишком много, а оставлять на тарелке не хочется ни крошки (да и не получится — будешь лопаться, но такую вкусноту прикончишь с концами). Они завершают ужин свежевыжатым соком — в меру сладким, слегка терпким и весьма бодрящим миксом из манго, дыни и папайи. Джемин оставляет приличные чаевые (пятнадцать процентов — как положено по этикету, ни больше, ни меньше), и пара покидает ресторан, из полутьмы пропахшего пряностями и ароматом натурального дерева зала окунаясь в темноту предгрозовой ночи. — Хочешь, вызовем Убер? — Джисон тянется за телефоном, в котором у него приложений накачено на все случаи жизни и в двести раз больше — Джемин уверен: львиная доля этого мусора только место на диске занимает и не пригодится им никогда. — Может, прогуляемся? Хотя... Прости, я не подумал. Вызывай машину. Сюда они пришли пешком — Джисон настоял. Его нога уже получше — отёк почти спал, осталась лишь небольшая припухлость, и теперь он строго намерен свою ногу "расхаживать". Но сейчас, после такого ужина, Джемин не уверен, что нога его донесёт. И уверен наверняка — в очередной раз на своём плече мелкого не утащит уже он сам. Обильная пища расхолаживает, делает из человека тюфяка. И сентиментального добряка. — Нет! Я могу идти! Только не очень быстро... Просто я подумал — вдруг не успеем домой до грозы? До грозы они успевают вроде бы — по крайней мере, когда над их головами раздаётся первый раскат, ещё сухой, до виллы остаётся совсем ничего. Большую часть пути они молчали. Джисон на ходу грузил свежие фотки в Инсту, Джемин искоса за ним поглядывал, готовясь, если того всё же поведёт в крен, подстраховать, подхватить. Наконец телефон оказывается в кармане, а взор младшего, уставший от таращенья в экран и ошалелый от контрастного погружения в ночь — прямым и доверчивым. — Хён, спасибо тебе... За этот вечер. — Тебе спасибо, что позаботился о нашем досуге. Ты ж меня знаешь — сам я мало на что в этом плане способен. — Тебе... правда понравилось? Они отпирают ворота и оказываются во дворе. Шлёпают по выложенной плиткой тропинке к дверям дома, на пороге задерживаются — Джемин не сразу вспоминает, в какую сторону поворачивать ключ, а тот снова заедает. — Мне очень понравилось. — Дверь хлопает за их спинами, и вокруг загораются гирлянды фонариков — так здесь устроено: стоит двери хлопнуть, они включаются, и будут гореть, пока кто-нибудь не включит полноценный верхний свет. — Я даже не знаю, что мне понравилось больше — прогулка, необычное место, вкусная еда или ты... Мне нравится видеть тебя счастливым. Джемин не ожидал от себя такой откровенности. Но почему-то именно сейчас, находясь в стенах выкупленной на две недели мечты и в плену приятной усталости, ему не хочется ничего анализировать. Просто хочется смотреть на Джисона, видеть его счастливым и ловить отзвуки его счастья в собственной груди. Ему так спокойно, когда мелкому хорошо... — Хён... Знаешь, я мечтаю поскорее отучиться, найти хорошую работу, чтобы вкладывать деньги в нас наравне с тобой! Мелкий, конечно, прекрасно знает, что Джемин никогда не обеспечит ему того уровня жизни, к которому приучили его родители. И никогда не потребует этого. Он, конечно, знает, что таких вот отпусков и ужинов будет в их жизни немного, но тем ценнее станет каждый из них. А Джемин знает, что долго искать престижную и денежную работёнку мелкому не придётся — родители об этом наверняка уже позаботились... И уж тем более он не позволит мелкому тащить рутину их начавшейся совместной жизни на своих уже заметно раздавшихся вширь, но всё ещё по-подростковому неоформленных плечах. Судьба назначила его старшим, а кто он такой, чтобы спорить с судьбой? — Не говори глупостей. Ты понимал, на что шёл... Когда верил в нас, а сам я делал всё, чтобы никаких "нас" не случилось. Ты не уступил, твоя настойчивость привела нас туда, где мы сейчас, и знаешь что — я благодарен. Я не обещаю тебе сказочной жизни, но гарантирую — ни голода, ни унижения нуждой ты не познаешь. — Хён! — По крайней мере, пока я жив. Уж не знаю, как долго... — Не говори так! Джемин жмёт плечами. Эту тему они затрагивали не раз, но ни разу ему не удавалось донести до младшего простую и понятную мысль: семнадцать лет разницы — это не шутки. Что угодно может случиться, особенно при его-то работе: неудачно упадёт на тренировке или не с теми людьми свяжется — и вот он уже инвалид, в лучшем случае. А если война — по закону как офицер запаса он будет призван в первую же волну. Ну и беспорядочную горячую молодость со счетов не спишешь — каждая выпитая бутылка, каждая случайная связь оставили свой след на его карте здоровья, что походит сейчас скорее на плохую ксерокопию самой себя. — Хорошо, не буду. — Какой смысл говорить, если он всё равно не поймёт? — Ты лучший, слышишь? Ты самый красивый и... Добрый! И когда ты ругаешься, я если и злюсь, то только на себя — потому что ты всегда, всегда справедлив! С тобой интересно, хоть ты и считаешь себя скучным. А ещё — думаешь, я не заметил, как ты смотрел на меня сегодня? Когда мы ели? Или пока шли до дома? Или позавчера — когда я ждал своего краба? Или в наш первый день здесь, когда мы сидели на полу и кушали рамён? Или ещё раньше — в самолёте? Каждый мечтает, чтоб на него так смотрели... Я ни о чём не мечтаю. Моя мечтая сбылась. — Мелкий... Джемин осторожно притягивает его к себе — притягивать неосторожно он ещё не пробовал, побаивается. Будто мелкий его сделан из тончайшего стекла, чуть дунешь не так — и рассыпется в крошку. Вдыхает его запах — родной, неизбитый беспощадными парфюмированными нотами, естественный запах пацана, только что вернувшегося с прогулки по тропическому острову. Проводит кончиком носа по кончикам отросших волос, ловит свою щекотку. И вдруг ощущает себя пленённым, скованным. Необычно, почти тревожно. Пока он берёг мелкого от рассыпания, мелкий его самого заключил в крепкие тиски — обвил своими длиннющими тонкими ручонками и стиснул их в замок у него на пояснице. Джисон чуть выше, а льнёт, как маленький. И только требовательная крепость его хватки напоминает — не такой уж он и маленький. По закону — уже вообще даже не маленький. А по судьбе — весь его, Джемина, без остатка. Всеми своими метром восьмьюдесятью с чем-то. — Я так тебя люблю. Слышит Джемин у самого уха. Сердце уходит в пятки, воздух заканчивается в лёгких, а кровь вдруг будто бы замедляет ход, остывает, делает из Джемина статую. Он ни жив ни мёртв. Знает — не ослышался. И не знает, что с этим делать. Приходит в себя, только когда на пояснице становится непривычно жарко — то мелкий пробрался своими ручонками ему под рубашку и гладит беззащитную кожу. А по шее тем временем ползёт волна испарины — то мелкий проехался от уха до кадыка своими неумелыми губами. Джемину жарко и холодно одновременно. А тесная хватка всё теснее, и своим пахом он чувствует чужой — чувствует, как оба их приятно тянет от близости друг друга. Обоюдное возбуждение невозможно скрыть, невозможно подделать. Требуется время, чтобы лёгкие снова принялись качать воздух, а сердце — кровь. И прояснившееся сознание выдаёт дилемму не из простых: Джемин чётко осознаёт — у него только два варианта. Первый — привычный и обкатанный: осторожно отстранить мелкого, как он делал это прежде — чтобы тот не обиделся, да только кажется ему, что на этот раз "осторожно" не сработает — Джисон не в настроении обижаться, у него на сегодня совсем другие планы. Второй — не отпускать. Никуда, никогда и ни за что. Разум голосует за первый вариант, и Джемин сухо сглатывает, посылая разум по не самому цензурному направлению. Сегодня он капитулирует перед безумием. Подхватывает мелочь под бёдра и, убедившись что тот держится крепко и падать не собирается, тащит до закиданного подушками дивана. Диван встречает их в свои необъятные мягкие просторы, цветные фонарики делят пространство пятнами света и тени, свежий ветер с нотками нагрянувшей грозы врывается в приоткрытое окно. Где-то вдали крикнул пеликан. Джемин упал первым и теперь, придавленный своей поклажей, пытается выпутаться из чёртовых подушек и невзначай задевает чужую ногу. Ту самую. — А-яй... — Прости, прости. Как твоя ножка? — Усевшись наконец поудобней, кладёт её к себе на колени, освобождает от обуви и мнёт ушибленное место со знанием дела. — Вот так — не больно? — Хён, ты... Я... Не прогоняй, ладно? — Не буду. Зачем мне тебя прогонять? — Джемин избавляется от оставшихся ботинок — одного джисонова и двух своих, сейчас обувь лишь мешает — и вновь притягивает мелкого к себе, на этот раз уже не опасаясь стереть того в крошку. Он прошёл проверку на крепость и доказал — его так просто не сотрёшь. — Я же не слепой и вижу... Он видит — Джисон готов. Сегодня — по-настоящему. Он ждал этого так долго, но совсем не ждал именно сейчас — пляшущее в зрачках желание не спрятать за стёклами. И он не обидит мелкого отказом — он примет его неумелое стремление принадлежать другому, помножит на своё и сделает эту ночь незабываемой для них обоих.***
Джемин не знает, с чего начать. Со своей рубашки, в подмышках и на груди прилипшей к коже? От волнения в доме будто бы жарче обычного, хотя окно открыто, на втором этаже шурует кондиционер, а под потолком гостиной вовсю работает вентилятор. Или с джисоновой футболки? Обычно (в прошлой жизни) со своими любовниками они раздевались одновременно — или обоюдно обнажали друг друга, или обнажались друг перед другом. Но Джисон, потеснённый к спинке дивана, лишь зачарованно таращится на старшего, шаря пальцами по подушкам и не находя им применения. Ждать, что тот накинется на Джемина сам, всё же не стоит — он отчаянно заведён, но страсть скорее парализует его волю, нежели распаляет, а самому накинуться на него сейчас — значит спугнуть. Присев ближе и чуть не провалившись в необыкновенно мягкую обивку, Джемин тянется твёрдыми пальцами к верхней пуговице рубашки, освобождая горло, затем ниже — обнажая ключицы, ямочку между ними. Не торопится, чтоб не налажать, запутавшись в собственных пальцах и маленьких петлях, но и не тянет с процессом — пафосная наигранность чужда ему. И пока его проворные пальцы скользят вниз по бесчисленным маленьким пуговичкам, вызволяя их одну за другой из плена тугих петелек, а кожу вызволяя из плена чёрной материи, сам глаз не спускает с развалившегося напротив мелкого. А тот — с него. Стянув очки и благоразумно оставив их в стороне, щурится на старшего, не отрываясь следуя за движением его рук и пожирая взором каждый освобождённый участок кожи. Пуговки заканчиваются, и взгляд Джисона стынет на твёрдом смуглом животе. Джемин стягивает рукава, и рубашка летит в сторону, почти комично повисая на мягком уголке диванной спинки. Джисон тянет к Джемину свою руку, будто не веря, что он настоящий, будто не было этих четырёх месяцев, что они провели вдвоём, деля кров и пищу, и ложе в том числе — одним словом, Джисону бы давно привыкнуть видеть его обнажённым, по пояс уж точно, но сейчас в его глазах столько восторга, будто зрелище это представилось ему впервые. Будто в зрелище этом есть что-то сверхъестественное. Джисон касается его повыше пупка — одним пальчиком, словно проверяя на реальность, и ведёт им ниже, вдоль тонкой полоски волос, чуть нажимая — прощупывая твёрдость мышц и неизменно ловя восхищение, пока не упирается в ремень брюк. Замешкавшись, следует дальше, уже поверх ткани, и накрывает ладонью ширинку. Джемин через два слоя материи чувствует, как дрожит его рука, и чувствует изнутри, как вибрирует он сам. Накрывает чужую ладонь своей и стискивает покрепче, выжимая из мелкого последние сомнения: он хочет его, очень хочет. — Ты... А... Ум... Наверное, мне надо раздеться? — Чтобы произнести это, Джисону приходится откашляться. — Не беспокойся — я обо всём позабочусь. Джемин освобождает мелкого от себя и тянет за плечи, заставляя сесть рядом. Следует ладонями вверх по длинным рукам, возбуждаясь ещё сильнее от их трогательных очертаний, забирается пальцами под рукава, заставляя Джисона руки поднять в жесте капитулянта, и стягивает футболку через голову. Неминуемо Джисон пытается прикрыться — это у него на уровне рефлекса, Джемин не раз замечал. Да, чёрт возьми, он и вспомнить не может, видел ли мелкого когда-нибудь без футболки? Как-то тот умудрялся не попадаться ему на глаза с голым торсом — каждый раз выходил из ванной уже одетым и в постель залезал в домашней кофте, а Джемин не придавал этому значения, лишь сейчас осознавая, насколько, по сути, мелкий для него неведом. — Кого ты стесняешься? Меня? — Джемин ласково отводит его руки, крест-накрест перечёркивающие юную грудь, и оглядывает стройное мальчишеское тело — крепкое, тонкое, набирающее массу и обещающее за пару-тройку годков обрести настоящую мужскую твёрдость. Пусть он ещё растёт, но он уже далеко не тот гадкий утёнок, которым, возможно, привык себя мнить. — Себя... — Подтверждает Джисон его догадки. — Я не очень-то... красивый. А по сравнению с тобой — так вообще... Никакой. — О чём ты говоришь? Какие ещё сравнения? — Джемину вдруг обидно становится до зубного скрежета. Будто бы мелкий, наговаривая на себя, оспаривает его вкусы! — Благодаря хореографии ты гибкий и стройный, благодаря наследственности высокий и имеешь все шансы нарастить неплохую мускулатуру, если захочешь. А благодаря жребию, брошенному матушкой природой, ты самый прекрасный и желанный для меня. Тебе этого мало? — Н-нет... Это был риторический вопрос, но мелкий всё равно отвечает. Как же, должно быть, ему было нелегко оставаться настойчивым, не будучи убеждённым в собственной привлекательности? Только слепая вера в предназначение, в незнакомца, что не отступится от судьбы, толкала его вперёд, а Джемин делал всё, чтобы эту веру в нём убить, оставить младшего один на один с пустотой. Джемин кладёт свои губы на чужое плечо. Вдыхает запах кожи, прокладывает цепочку поцелуев вниз, останавливаясь на левом соске, и ловит из недр грудной клетки прерывистый, почти болезненный выдох. Джемин придвигается ближе, устраивая мелкого меж своих ног, и покрывает поцелуями каждый открытый участок его кожи, не обделяя ни лоб, ни губы, ни мочки ушей, и пока его язык изучает все тонкости и неровности трепещущего в его объятьях тела, его ладони оглаживают горячую кожу на спине, описывая края острых лопаток, считая позвонки от шеи до самого крестца, перебирая рёбрышки. Своим голым животом он льнёт к чужому, заставляя воздух между ними испаряться от жара обоюдно горящих тел, и с удовольствием ловит касания — несмелые, неумелые, но настойчивые, коими мелкий награждает его цветущую татуировками кожу, заставляя плющ и череп покрываться мурашками. — Садись-ка поудобнее. А лучше — ложись. Джемин разрывает объятия, с неудовольствием отмечает, что ноги его успели затечь — а как насчёт больной ноги младшего? Набрасывает к ближайшему диванному подлокотнику несколько подушек, и Джисон, не дожидаясь повторного приглашения, отползает к ним, откидывается на спину, мягко амортизируется и застывает полулёжа. Вытягивает ноги и расставляет их пошире. Тянется руками к завязкам своих джоггеров, но Джемин оказывается проворнее. — Говорю же — я обо всём позабочусь. Он стягивает штаны вместе с бельём так медленно, как только способен. И пока он это делает, Джисон трёт глаза ладонями — борется с желанием втиснуть их в воспалённые веки, чтобы спрятать себя от стыда и ничего не видеть. Когда он остаётся совсем голый, Джемин не может отказать себе в удовольствии как следует его разглядеть. Бесконечно длинные ноги, идеально стройные, тесно сжимаемые бёдра, узкие и угловатые, зато то, что они в бесплодных попытках пытаются спрятать, уж точно не назовёшь недозревшим. Он большой, напряжённый и неимоверно прекрасный. А джисоновы ладони, отнявшись от лица, ползут вниз, так и норовя укрыть его от изучающего взора. Джемин опережает: его голова оказывается между джисоновых бёдер быстрее, и джисоновы ладони вместо восставшего естества накрывают уже его голову, беспечно теряются в растрёпанных чёрных прядях и щекочут шею. — Х-хён... — Т-ссс. Ты мой. Только мой. Джемин не знает, наблюдал ли Джисон с высоты своих подушек за тем, как тот, дорвавшись до чужой плоти после более чем полугодового воздержания, вбирал в себя свежее юношеское возбуждение, а может всё же закрыл глаза, не вытерпев стыдливого удовольствия и отдавшись внутренним ощущениям — Джемин не отвлекается ни на миг, тщательно отслеживая вибрации в своём горле, считывая частоту дыхания по движениям живота, угадывая уровень нарастающей истомы по тому, как крепко джисоновы пальцы впиваются в его шею, плечи, спину. Он знает — малый долго не продержится, но старается оттянуть неминуемый момент, продлить процесс, сделать его более запоминающимся — если такое вообще возможно забыть, ведь первый раз запоминается навсегда. Джисон изливается сквозь хныканья, старается даже отстраниться, но Джемин не позволяет — удерживает его в себе, пока тот не перестаёт пульсировать, расслабленно обмякая в раздражённой глотке. Джемин выпускает его, только проглотив последнюю каплю. Садится, скрестив ноги, ловит неуютное трение собственной плоти о жёсткий шов ширинки. И поднимает глаза на мелкого — а тот, совсем голенький и разомлевший, распластался перед ним, беззащитный, теряясь в подушках, вздохах, мыслях. — Как ты? — шепчет Джемин. Шепчет не потому, что боится нарушить полутишину грозовой ночи, а потому что горло ещё горит, сладко покалывает. — Хён, я... Я не так себе это представлял! — Не так... А как? — Я думал, ну... Будет больно. А ты... Ты ведь ещё даже штанов не снял! Сама непосредственность. Не давая мелкому опомниться, Джемин, кое-как извернувшись на неустойчивой поверхности рыхлого дивана, стягивает с себя брюки, за ними и боксеры, и представляет себя самого на обзор своей восторженной половинки. — Не надо ничего представлять. Мы — жертвы наших ожиданий. Просто живи. — Х-хорошо. То ли это гормоны впрыснулись в кровь ударной дозой, то ли безумие первой ночи со своей наречённой парой сводит его с ума — Джемин тонет в сантиментах, ему не свойственных. Хорошо. Он просто ложится рядом, кладёт руку младшего на свой пах, а свою — сверху, и осторожно показывает ему, как обращаться с чужим желанием. Выходит совсем естественно, и если вначале младший боялся как следует сжать ладонь, то ближе к концу сам орудовал в нужном темпе и с нужной плотностью. Джемин излился себе на живот, и частично — ему в ладошку, а Джисон почему-то улыбнулся. Если б не эта улыбка, счастье бы было неполным. — Я тоже тебя люблю, — шепчет Джемин и ловит в уголках распахнутых глаз по маленькой хрустальной крупинке. Накрывает младшего собой, тут же проваливаясь в усталую дрёму. И пока его сознание блуждает на грани сна и яви, он успевает порадоваться тому, что впереди ещё долгие дни отпуска мечты, которые они непременно проведут на пляже — когда ещё он увидит тёплое море снова? И съедят много вкусной еды. Возможно, если выдастся хотя бы денёк без ливня, съездят на какую-нибудь экскурсию. А если же ливни накроют остров плотно и всерьёз, проведут время в "Мечте", валяясь на подушках, кормясь завтраками разной степени подгорелости и открывая новые грани себя в значении друг друга ровно как и в значении единого целого. И пусть потом придётся вернуться — в серый город, к работе, учёбе, несносным новым родственникам и чересчур заботливым старым — ничто не изменится. Джемину больше не страшно, ведь он уже справился. Судьба на старте выдала ему кредит свободы, чтобы в середине жизни бесчестно отнять его, дав взамен кредит доверия и маленькое сокровище в добавок. Доверие он оправдает. Впереди у них с сокровищем целая жизнь — одна на двоих, и пусть будет трудно, они справятся, потому что выбора у них нет. Метки на запястьях да сокровенное "люблю" в отголосках эха друг друга — пожизненная гарантия. Джемин никогда ещё не был в чём-то настолько уверен. Распробовав новое чувство, он, успокоенный и удовлетворённый, падает в сон.
