A beautiful, terrible day

      Честно слово, с утра Шаню казалось, что этот день будет охуительным. Радости не мешал ни ливень, ни несделанные уроки, ни очередные шепотки про «сладкую парочку», которые после их грандиозного позора или, как это называет Цзянь, «фееричного выступления» стало в разы больше, ровным счётом ни чего.       Эх, Мо самому себе, ну, который из прошлого, завидует. Такое счастье в мыслях, аж дрожь берет. И ведь повод то какой, прекрасный повод. Часов в восемь утра его придурок написал, что не явится в школу. Пьфу, ну нахуй, нет, не его. Это Рыжий так, в потоке мыслей не то думает, с кем не бывает. Хотя к черту такие мысли, и без того у всей школы на слуху и на языке, что всеми любимый, вернее всеми-девушками-любимый, Хэ Тянь —заднеприводный, раз таскается за этим Рыжим-гопником, что уже обидно, как влюбленный пингвин. Действительно, пришли, блять, к умным мыслям. По мнению Шаня, по нему аж заранее видно, что это хамло богатое — гомик. Он даже стоит по-гейски, уложив на кого-то, вернее на Мо, свои культяпки. Или ещё хуже — ложится своей башкой дурной на плечи и делает вид, что устал. Как будто Рыжему не посрать. В конце концов, даже если иногда, самую малость, не посрать, то он точно не имеет права так делать. Аморальный урод.       Впрочем, все ничего, ведь сегодня этот урод в школе и правда не появился. Рыжий не знает, какие у него там неотложные дела вдруг образовались, да и пчихать на это хотел. Подумаешь, всего лишь пиявка нервососущая в школу не придёт. Без него только лучше, ей-богу. Просто отсутствие косматой обросшей пиявки с чёрными как смоль глазами, и прочим, что там в романах-то обычно описывается. И в хоррорах, которых так боится Цзянь И.       Возможно, день и правда был бы замечательным, если бы Шаня сразу после очередных разговоров с завучем о его «ужасной успеваемости» не столкнул кто-то с лестницы носом по ступенькам. Так больно сука было. Нос Мо конечно ломал, и ломал не раз, но от этого не легче. Попробуй, собери тринадцать ступенек носом и зубами, чего останется, кроме синяков. А ещё эта тётка жирная его потом в трампункт потащила. Шань уже собирался орать на Тяня, который по-идее всегда рядом таскается и не упустил бы момента поиздеваться над тем, что у него водопад недо-вина из носовых пазух и выбитый зуб, когда вспомнил, что придурка рядом нет. Такое странное ощущение было. Наверное, это правильно называть одиночество. Как когда стоишь на кассе в магазине, мама ушла за чем-то ещё и оставила тебя одного с продуктами, а тут приходит твоя очередь. Грустно в общем стало. А потом он ещё в дверь врезался, когда из медпункта в сад шёл, куда на исправительные мусоросборочные работы отправили.       Ну не, не все так плохо, как Шань сейчас себе описывает в голове. Нос пускай и болел, но в саду все равно красиво было. У них вообще красивый ботанический сад. Самое красивое конечно, что там было, это неидеальная рожа Хэ, когда ему орехом прилетело. Он вообще гораздо симпатичнее, когда не строит из себя хуй-пойми-что. В конце концов, для людей нормально чувствовать весь спектр эмоций, а не только эту пипецки-страшную злость и мерзкое пошлое удовольствие. Ладно, может ещё радость нормальную, когда Мо его жалеет. Вот же блять, никому нужен не был, а тут, здрасти пожалуйста, аж такое светлое чувство человеку дарю. Ну или не особо светлое, терпеть побои неприятно наверное. В общем хуй с ним. Вернёмся к саду.       Как Мо уже говорил сам себе со своей съехавшей крышей, "сад у нас замечательный". Все эти деревья, которым Шань не знает названия, отцветающая сакура, море цветов, на половину из которых у него аллергия, пчелы всякие. К слову о пчелах: пока Мо остригал и материл какой-то куст, на него слетелись эти твари и искусали. Уроды, право слово.       Короче говоря, к концу только школьного дня Рыжий выглядел хуже побитой и покусанной осами дворовой псины. Хуже, потому что его ещё обкололи в этом ёбаном мед.пункте херней какой-то противоотечной, лучше б он не работал по вторникам.       А потом ещё облили грязью, пока шёл на работу. Пришлось переодеваться в сухое. Хозяйка высказала по первое число.       Короче если сложить все в единое целое, день получился не день, а говнище полное. Жаль, что к этому выводу Мо пришёл лишь сейчас, к концу смены в этом магазине, в 21:07.       Да ну нахуй такую жизнь, честно. Лучше бы с Тянем, но без пчел. Он хоть и кусается, но не так болезненно. И вроде не бешеный, можно не прививаться, а если те твари покусали, приходится противоаллергенное колоть.       В прочем, хуй с ним. Рыжий уже пережил все, что можно было пережить за этот ужасно-прекрасный день без Хэ Тяня, да ведь? Конечно да, уже ночь фактически, что с ним ещё станется? Нос уже поломан, щеки опухшие, синяки от уколов есть. Конечно, будь Шань придурком, он бы заметил, что для полного счастья не хватает встретить Змея. Но Рыжий не придурок. Хотя с той степенью, которой его не любят фортуна вместе с судьбой, все равно сыкотно.       Бля, да ну это к черту. Тут уже полчаса никого, вряд ли кто ещё захочет купить пожрать в девять ночи. На улице вроде только кончился дождь, он сможет без проблем дойти до дома.       Рыжий закрывает эту чёртову кассу, идёт в подсобку, стаскивая фартук, и мысленно уже сжирает тарелку матушкиного куриного супчика. Телефон утерян где-то в карманах рюкзака, наверно разбит после приземления об асфальт, когда Шань валил из школы. Кошелёк собственно пуст, зарплата отложена на кроссовки, ключи под рукой в куртке.       Пока Мо запирает дверь, словно как назло подходит какая-то парочка. Зло оглядывая тех, Рыжий отпирает магазин и широким шагом движется к кассе. Уебки какие-то. Только что поди в угле каком-то тёмном трахались, а теперь пришли презервативов купить. А ведь на вид не особо взрослые, его ровесники наверное. Фу, блять, мерзость. Как вообще можно наслаждаться тем, что в тебя что-то пихают или ты что-то пихаешь? Мерзко, грязно, пошло. Как руку в желудок чужой в тоненькой (а то и без неё) перчатке сунуть.       Рыжий никогда не понимал, чего такого нашло современное общество в сексе, что он является единой темой разговоров. Ровно как он никогда не задумывался о том, какой он ориентации. Хотя нет, месяца три назад у него все же возник этот вопрос, когда он случайным образом наткнулся на ебущуюся в школьном туалете парочку, и стремительно вылетел оттуда, сдерживая рвотные позывы. Для него, конечно, не было секретом то, что почти все в классе уже друг с другом переспали, да и в параллели тоже. Но сам он никогда таким желанием не блистал, на девушек и их слишком короткие по мнению друганов юбки не засматривался, да и вообще, от всех этих проблем далек был.       Точно Мо знал только одно. Он явно никаким боком и нисколечки не гей. Вот уж явно. В его голове это смотрелось даже более чем ненормально и неприемлемо развитой современностью. Мало ли, кто там в древности с кем спал, че теперь, пример с них брать что ли.       Однако что было, то прошло. После продолжительных снов примерно одного и того же содержания Хэ Тяня и всего сопутствующего, Шань всерьез задумался над тем, хули этот придурок ему снится в чем мать родила. Слава богу, что у него хотя бы не вставал на эту всю порнографию. Вернее, Мо просыпался каждый раз, прежде чем какие либо действия успевали начаться, что не могло не радовать.       В прочем, такие ночные истории расшатывали уверенность к чертям собачьим, как и та близость, что он волей-неволей позволял Хэ Тяню, когда они были одни. Да, этакое одиночество было залогом всего. Обниматься на людях — не хочешь ли нахуй. Когда только вдвоём — хоть час, это дозволено и мягко. То же и с шёпотом на ушко, которое могло зажечься алым от одного только вздоха, если, конечно, вздох был правильным: томным и чуть словно сорвавшимся с губ. В общем и целом, интимным.       Но все остальное, что еще пытался так упорно воплотить в жизнь Тянь, пока оставалось за хлипенькой чертой «нельзя», словно нить перед сломанными ножницами. Можно конечно и руками порвать, но ведь гораздо ровнее будет долго резать этими сломанными лезвиями.       Хлипенькая черта, в прочем, в последнее время уступает все больше и больше места идиотскому слову «можно». Шань не отрицает, с такой скоростью места для «нельзя» вообще не останется. Оно будет ограничено моральными нормами в голове Тяня, хоть их и нет, и скорее всего более ничем. Нитка, висящая на волоске, скоро порвется. Шаню захочется больше, он позволит больше, Хэ будет лишь рад вцепится в это «можно» своим рьяным, пошлым и, черт его дери, отчасти нежным «хочу».       Хотя пока Мо предпочитает о таком вообще не думать. Рыжик пустил ситуацию и, в принципе, все стало лучше. Однозначно лучше. Тянь ведёт себя адекватнее, вернее не то, чтобы адекватнее, скорее осторожнее и тише. Ну или Мо реагирует на это спокойнее, чем раньше. Хах, это даже приятно стало, когда космы Хэ шею щекотят.       — Блять, опять! — Шань агрессивно пинает по луже, в которую только что по несчастливой случайности вновь наступил только высохшим кроссовком. Пора прекращать витать в облаках, иначе он дойдёт до дома по колено в воде.       — Странно, а мне казалось, что мы сегодня ещё не виделись, — раздалось угрожающе на ухо. Блять, нет, этот шепот был совсем неправильным, и не похожим на тот, каким обычно Тянь уговаривает Мо переночевать у него, пока они трутся спинами в метро. Вернее обычно это происходит наоборот: Тянь жмется к стенке и прислоняет к себе Мо, приобнимая одной рукой за живот. Будто бы он такой цветочек невинный и ничего не чувствует, ровно как ни животом, на котором лежит рука, ни задницой, особенно когда в вагоне дохуя народу, и деться больше некуда, кроме как жаться к Тяню, словно приклеенный.       В любом случае, сейчас далеко не маршрутка, а шепот этот не тот интимный шепоток, что только Тянь и умеет воспроизвести, а угрожающе-нагнетающий, отчасти какой-то ледяной, мерзкий шепот. От него веет холодом и страхом, а ещё пахнет бьющим в нос противным одеколоном, который перебивает даже запах дождя.       Только по запаху и голосу Шань может с точностью до максимума сказать — он идиот. Он наткнулся на Шэ Ли.       — Хули надо? — Стараясь сдержать дрожащий от животного страха перед персоной Змея голос произнёс Мо, осторожно поворачиваясь и лицезрея затемненный от отсутствия фонарей силуэт с растрепанными светлыми космами.       — Угадай, — тень хмыкает, угрожающе нависая над Шанем. Тот только замечает, что оказался почти припертым спиной к стене.       — Неужели ты снял-таки подарок благоверного? — Змей ненавязчиво намекает на отсутствие сережек в ушах Мо. Шань сдерживается, чтобы не отвесить тому пенделя за «благоверного» (шёл бы к чертям тот спектакль!) и старается не прижаться к стене. Глупо, глупо, глупо, просто как настоящий долбоеб он поступил, когда отдал серьги в ремонт пару дней назад. Знал же, только сними подарок влиятельного друга, сразу нажмется спусковой курок для Шэ Ли. Нет серег, значит ничей, значит нет за спиной защиты и опоры, нет того, кто появится из ниоткуда в нужную секунду, прикроет собой и выльет на голову ненавистного Змея очередную банку газировки. Нет сережек, значит вновь один, значит вновь мой, — такая логика в голове у Ли. Значит вновь можно подловить в тёмном переулке после смены в магазине и глумиться сколько душе угодно.       Всё-таки этот ужасающий день уже ничем не спасти.       — Че тебе от меня надо? — голос предательски сипит, когда Мо отходит к стене, прижимаясь спиной к мокрым кирпичам. Футболка мгновенно намокает то-ли от дождевых капель, то-ли от пота, который стекает мерзкими ручьями по шее. А Рыжий думает, думает куда ударить, чтобы оглушить с одной попытки, как убежать как можно быстрее. Что ему теперь делать, чтобы остаться невредимым.       А вот был тут Тянь, он бы точно что-то придумал. Или же просто с ходу вломил Ли по шее, пока Шань, словно трусливая дворняга, жался бы у него за спиной. А может Шэ и не решился бы подходить, пока Хэ рядом. Кто знает.       — Да так. Раз уж так много претендентов впихнуть серьги, хочу напомнить, кто оставил тебе дырки в ушах. — Силуэт мрачно ухмыльнулся, припечатывая Шаня левой рукой к стене. На резко приблизившемся лице Мо разглядел гримасу сумасшедшей радости, которая не сияла даже на лице Тяня. А ещё иголку во второй руке.       Валить, срочно валить.       — Думаю, Хэ не будет против ещё одной серёжки у любимой игрушки. — Мерзко ухмыльнувшись Ли занёс руку над правым ухом Мо, второй вжимая в стену ещё сильнее. В последний момент, из-за инстинктивно-животного страха, Шань дёрнулся вперёд, отбивая ладонь с иглой. Нет уж блять, в этот раз не прокатит. Он не какая-то тряпичная кукла, чтобы издеваться, как вздумается. Такое никому не дозволено. А Тянь не в счёт.       Ли, очевидно не ожидавший такого напора от прежде не сопротивляющегося Мо, не успел сообразить, прежде чем получил коленом в печень. Рыжий уловил момент и выскользнул из-под согнувшегося Ли.       Наверное, Рыжий ещё никогда не бегал так быстро. Он игнорировал все светофоры и прочие правила дорожного движения, обгонял и отталкивал тех редких прохожих, что были, забывал даже смахнуть капли льющего дождя с лица — они слетали сами, от скорости. А все потому что Шань знал, что Ли не остановится, когда он так зажёгся идеей кого-то покалечить. Он точно следует за ним по пятам. Дышит в спину.       Рыжий несётся минут семь или даже пять до ближайшей станции метро, мигом заныривает внутрь, двумя шагами преодолевая эскалатор. Он оказался в поезде за секунду до неминуемого. Двери закрылись буквально за его спиной. Пара секунд, и Шань остался бы один на один с этим сумасшедшим долбоебом.       Сердце стучит ещё пару минут, пока Шань пытается успокоиться. В вагоне всего несколько человек и спящие пьяницы где-то в конце него.       Рыжий мельком глянул на направление.       — «Бля, да это судьба», — Иронично хмыкает Шань, падая на ближайшее кресло. Он уже не может и дня прожить без Тяня. Даже забегая спустя минут пятнадцать в полупустой вагон, просто увидев его первым, он забежит в тот поезд, который обязательно окажется той самой электричкой, которая едет к району для мажоров, где живёт Хэ.       Впрочем, хули нет. Если он сейчас соизволит достать мобильник, то наверняка увидит штук с двадцать пропущенных от мамы и Тяня, около ста непрочитанных в диалоге с любовно подписанным «Придурок» и, вот что обязательно, пара фотографий от того же.       И действительно, почти столько всего Шань видит на разбитом экране. Проматывая сообщения от Тяня, едва хватая общий смысл всего этого нытья, заключающийся собственно в том, что ему скучно ездить с братом, нечего есть, а ещё он промок, простыл, устал и прочее, и прочее, и прочее. Так же Мо полностью игнорирует звонки и прочие уведомления, быстро набирая на мокром экране «Заебал» и «Еду к тебе» вместе с «Если в холодильнике пусто, тебе пиздец». Не собираясь смотреть на то, что там ему напишет радостный до желания блевать Тянь, Мо выключает мобильник и откидывается на кресло.       Ладно, хуй с ним. Ночёвка у Тяня это уже такая привычная история, что Мо чувствует себя так, будто едет к себе домой.       Пиздец конечно весело, у Тяня как второй дом. У Тяня даже больше «как дома», чем дома. У Тяня всегда есть продукты и мясо в холодильнике. А даже если нет, всегда есть на что их купить. У Тяня охуенная ванна и вкусный гель для душа, от которого несёт морской солью и мятой. У Тяня в квартире пусто, пока не придёт Мо. Даже когда его там ещё не было, когда туда шлялись кухарки, уборщицы, и прочие, кто делал по сути то, что делает теперь Шань или пинает делать Хэ, в его студии все равно было холодно, пусто и невозможно для остальных жить. Мо и чувствует себя там как дома, потому что понимает и, о ужас, рад тому, что он единственный, кто может изменить эту пещеру в нечто уютное и тёплое, нечто похожее на квартиру обычных людей, где есть занавески, шкафы, картины и жухлый цветок на подоконнике в спальне, где в последнее время Тянь насильно укладывает Шаня на кровать. Это и есть, наверное, дом — место, которое ты рад сделать уютным, и, бля, рад туда приходить, рад там готовить, рад падать лицом в подушку, рад этакому, каждый своему (Шань своим делиться не готов). Рад Хэ Тяню, который будет травить пошлые анекдоты, ложится головой на плечи, расспрашивать, зачем Мо посыпает курицу оранжевой плесенью или паприкой, если по-человечески, и обнимать, обнимать, обнимать, очень много и долго жаться и обжиматься с ним, грея своей тушкой и щекотя волосами шею. Обнимать так, что Мо понимает, какого хуя он приходит сюда чуть ли не каждый день. Ради каких-то объятий, интимного шепота, ради светлых как у вампира какого-то рук и длинных пальцев, которые оглаживают живот и бока, которые лезут почесать за ухом, помять щеки и поиграться с прядями рыжих волос.       Ради Хэ Тяня. Он ходит к Хэ Тяню ради Хэ Тяня. Вот такая вот хуйня с этим придурком все время происходит. С одной стороны ненавидишь его больше всей жизни, а с другой — ходишь к нему как домой. Ждёшь его, как матушкиного супчика. Любишь, как никого не любил.       — Блять, открывай уже, — Мо смущённо бьётся головой в дверь. К херам такие мысли. Он ещё не готов рвать ту тонкую границу между ними. До такого рвать не готов. Замок скрипит. Шань мигом отлипает и ждет «волшебного» момента. Ждёт, когда увидит Хэ-ебанного-Тяня.       Дверь медленно открывается. Капельки света из коридора проникают внутрь студии, освещая мрачный силуэт с накинутой на глаза чёлкой. Тянь стоит облокотившись на дверной косяк. Шань хмыкает и встаёт так же, зеркально к Хэ.       — Ты пришёл, — с непонятной интонацией, похожей на вопросительную, произносит Тянь.       — Не блять, прилетел. Глаза разуй, дубина! — Шань крутит пальцем у виска и проходит в квартиру, следуя мимо Хэ. Но не успевает дойти даже до диванчика, Тянь хватает его под плечи и прижимает к себе, как мягкую игрушку, лбом к подбородку и телом к телу.       — Холодильник полный, пижаму достал, — Тянь воркует на ушко. Мо хоть и делает вид, что недоволен, готов урчать от удовольствия. Мм, Хэ научился правильно соблазнять Мо Гуаньшаня. Сведения о чистой пижаме и еде радуют гораздо больше, чем, например, новый фильм.       — Я заслужил поцелуя? — Тянь трется небритой щекой о лоб Шаня. Вот же блядский котик, неймётся ему.       — Я тебя щас ебать как поцелую, — Мо вылезает из тёплой хватки и огревает Хэ по шее.       —Так я этого и жду, — Тянь лениво шагает следом. Мо включает свет по всей квартире, распахивая окно, чтобы не воняло извечным табачным дымом, которым пропахла вся его одежда и даже частично одежда Шаня.       — Хуй тебе. Квартира, блять, опять твоими сигаретами воняет, заканчивай курить. И побрейся уже, — Мо легко щёлкает Хэ по лбу и идёт к ванной, стаскивая одежду на ходу.       — Да ладно тебе. Всего один поцелуйчик, —Тянь хмыкает, наваливаясь на полуголого Шаня всем телом. Знакомая всей школе фирменная лыба сверкает над шеей Мо.       — Иди сам знаешь куда! — Шань понимает, в каком неудачном положении оказался и насколько глупым было решение начать раздеваться перед Хэ, чувствуя себя добычей в лапах этого хищника и ощущая тёплый и не терпящий все отказы вздох у шеи.       — Только попробуй меня укусить, я тебе голову оторву! — нервно орёт Рыжий, уже зная, что укус и розово-лиловое пятнышко вероятного засоса, ведь когда бы Тянь останавливался после одного укуса, ему обеспечено.       И вновь та ситуация, которая сдвигает эту границу между «можно» и «нельзя», между «ненависть» и «любовь», между ними. Чёрт, зачем её вообще кто-то придумал, зачем Шань её себе придумал, ведь было бы так просто без неё.       — Нх, бля, прекрати...        Тянь кусает отчасти нежную, усыпанную веснушками, кожу чуть пониже шеи со спины. Даже не кусает — прикусывает. Оставляет отпечаток зубов, вцепляясь в спину на пару тройку секунд, и ещё с минуту, несмотря на активные пихания, принимает укус губами. Сука, теперь там точно будет синяк.       — Ненавижу тебя, ушлепок. Почему ты, блять, всегда творишь какую-то мерзость? — Мо отпихивает от себя Тяня, понимая, что на коже розовеет засос с точными отпечатками до болезненного ровных зубов.       — Взаимно, малыш Мо. — Тянь все же отпускает Рыжика, целуя шею возле укуса. По венам болезненно поднимаются мурашки к коже головы и отдаются жаром в губы.       — Сука, свали, я в душ, — предательски дрожащий голосом произносит Мо, слегка отталкивая Хэ от себя.       — А голосок-то задрожал, принцесска Мо, — Тянь с разочарованным вздохом опускает руки, проходясь левой рукой по рыжим кудрям. — Ты обещал вернуть серьги после спектакля, где они?       — Там где твоя совесть. — Шань хлопает дверью, запираясь на всякий случай на замок. Вот нахуй это спрашивать. Разве не ясно, раз снял, то надо было. В ремонте его совесть, вместе с серёжками, в ремонте. Что за фетиш у всех таких гадов как Тянь и Ли на серьги. Особенно серьги на нем.       — У тебя же сто процентов запасные есть, — бурчит Рыжий себе под нос, разговаривая с, очевидно, образом Тяня в своей голове, залезая в душевую кабинку и включая воду. Пора смыть с себя весь сегодняшний кошмар. Всех пчёл, всех Ли, всех одноклассников, толкающихся на лестнице, и жирных тёток в мед.пунктах — все смыть. Пускай только Тянь останется в памяти Рыжего сейчас. Синяк с плеча в любом случае даже мылом не смыть.       Сейчас Шаня ждёт один из тех типичных вечеров, что он привык проводить изо дня в день. Хоть в лоб, хоть по лбу, но он любит вечера. Вечера придают уверенности в завтрашнем дне. В принципе уверенности придают. Когда стоишь и помешиваешь ароматное пойло, пока сзади вздымается чужая грудная клетка шириной с шкаф, а на животе лежат ледяные руки, пытающиеся с определённой периодичностью в минуту залезть под футболку, понимаешь: «Блять, а ведь я этому рад. Я рад, что это с какого-то хуя стало привычкой».       И все. От этого уже не отвертишься. Уже любой ценой, осознанно или не очень, с радостью или тоской, охваченный нежными чувствами или смутно яростью, но придёшь сюда. И вновь переживёшь эту скромную гамму эмоций.       Он вновь зайдёт в душ, вновь по привычке намоется своим гелем для душа — Тянь, видимо, купил специально для него, — затем оденется в пижаму в голубую полосочку и отправится на кухню готовить и ждать, пока надоедливый Хэ не станет приставать — обычно Тянь ещё минут с 15 угрожающе стоит, опираясь плечом на дверной косяк, и лишь затем лезет со своими придурковатыми нежностями. Все ровно как сейчас. Та же паста с острым соусом из помидор и перца, то же прожаренное мясо, те же холодные руки на животе в середине процесса и тихое дыхание в ухо — скромное напоминание того, что доступно только ему и тиранить будут только его. А Мо и не против. Хотя нет, против конечно, не особо удобно когда тебя сжимает со всех сторон этот шкаф. Так что заслуженную порцию благого мата Тянь получает в обязательном порядке. Но когда бы это его останавливало. Все равно же не сдвинется, пока по башке не получит. Такой вот он, его Хэ Тянь. Тоскливая, но упрямая псина. А как ещё-то назвать его? Грязные неуложенные волосы, вчерашняя одежда, тоскливый тёмный взгляд, разъедающий все на своём пути, упрямое бурчание в ответ на все упрёки.       Блять, нет, здесь что-то не так. Обычно Хэ улыбчивая псина. Шань опускает вилку рядом со сковородой, где жарится мясо, и поворачивается лицом к Хэ. Тянь смотрит в упор в его глаза и сжимает руки на талии, словно заранее говоря, — ничего не скажу, как не упрашивай. Ничего нового.       — Ну и хули с рожей? — Мо вопросительно поднимает одну из сведенных к центру бровей и снимает с себя чужие руки. — И прекрати меня лапать.       Тянь щурится и снова обхватывает Шаня с обеих сторон. Только на этот раз соединяет руки за спиной и опускает рожу носом вниз. Рыжий закатывает глаза. Как же его заебал этот драматизм.       «Очередная игра на моих и без того больных нервах», — Мо продолжает упорно игнорировать всякие попытки выбить из него ответную реакцию вроде жалости или ответной тоски, и стоит столбом в объятьях Тяня.       — Пока не скажешь, что с тобой творится, жалеть не буду, — ставит ультиматум Шань раньше, чем успеет сообразить, что он вообще говорит. Вот блять, этим Тянь бесит сильнее всего. С какого хуя он может сделать так, что Рыжий, не задумываясь, несёт ту ересь, что у него на уме, как пьянь последняя.       И очень часто эта ересь ставит его в пиздец неловкое положение.       Тянь на секунду ухмыляется, сжимая свои лапищи так, слово удушить Мо хочет. Рыжий чуть сильно стукает его по спине, чтобы прекратил, и продолжает стоять с видом непоколебимого столба.       Наконец Хэ, видно, не выдерживает: — У тебя была кровь на ухе. Словно кто-то рассек ножиком.        Тянь отлипает от него, скрещивая ручищи на груди, и нависает над Мо.       — Что-то случилось?        Тянь слишком быстро меняется из тоскливой уличной дворняги в угрожающего вида зверюгу. Шань прислонился спиной к шкафчику, стараясь принять пофигистичный вид.       — Обычный скучнейший день. — Мо закатил глаза, отодвигая от себя Хэ. — Либо ты сейчас, блять, прекращаешь лезть ко мне, либо я ухожу. — Ставит свои условия Рыжий, зная, что Тянь все равно будет лезть, а он сам все равно не уйдёт. Похер. Нечего терять. Он точно не выставит себя в очередной раз жалкой тряпкой, которая не может дать отпор.       Тянь ухмыляться на одну сторону. Его малыш Мо забыл, кто стоит перед ним, раз ставит условия. Без сомнения, Тянь поменялся за то продолжительное время, что они знакомы. Он стал сдерживать себя, сдерживать свое природное зло, отчасти садизм и дурацкую манеру брать грубой силой, если по-другому не даётся. Научился терпеть, научился ждать, научился старательно и упорно подбирать ключики к Мо Гуаньшаню. Один — грубая сила; второй — не знающие пощады условия, которые невозможно избежать; третий — шантаж; четвёртый — пофигизм; пятый — эмоции; шестой — чувства; седьмой — откровения; восьмой — ебанная привязанность, которая заставляет держать себя в руках и идти на что угодно; девятый — колющее и щемящее в груди, после которого, не то что удар, даже словесное оскорбление в сторону Шаня от кого-либо заслуживает самой ужаснейшей кары — злости Хэ Тяня, — даже если и вредит Мо сам Хэ Тянь.       И за полтора года он дошёл до девятого шага.       Однако это все еще не значит, что иногда Хэ Тянь не может сдержать собственника внутри себя.       Но сейчас сдержался. Вновь сдержался. Сейчас Мо повернётся к своей готовке, а он опять сомкнет ладони на талии. И так ещё столько раз, сколько потребуется. Шань не умеет отвечать на заботу и внимание. И это Тяню нравится. Нет никакой наигранности, никаких лживых эмоций, ничего лишнего. Да, грубый. Да, хмурый. Да, неопытный и неумелый. Да, придавленная машиной по имени жизнь псина, зато настоящий и свой. В тех неопытных, отчасти забавных для Хэ попытках принять заботу и ласку, даже со своей природной грубостью ответить на это тем же — везде светится что-то настоящее, чего в других людях Тянь никогда не замечал.       — Ну и че ты молчишь? — Шань водит перед его лицом ладонью в пластыре. Хэ в приливе нежных чувств так и хочется влюблённо вздохнуть. Уже успел подраться. А они не виделись всего лишь день.       — Да блять, прекрати меня игнорировать, я с тобой разговариваю или со стенкой?!  В челюсть чуть сильно прилетает удар. Тянь все же вздыхает и переводит успокоенный взгляд на разбитое ухо Мо. Обеспокоенного и самого родного в мире Мо. Мо, который сейчас обеспокоенно хмурится, у которого в кастрюле уже подгорел их сегодняшний ужин, который прожигает его ненавидящим взглядом и требует прекратить выводить из себя.       Ну и хуй с ним, если не хочет говорить. Тянь не настолько дурак, чтобы ничего не понимать.       — Малыш Мо, я так соскучился, — Тянь с силой сжимает чужое левое запястье и прикладывает к своей щеке. Второй рукой ненавязчиво переплетает пальцы с шаневскими, тёплыми, и стремительно сокращает дистанцию.       Хэ знает, Мо особенно не любит, когда он двумя движениями убирает стенку, которую Шань так старательно строит для защиты от него. Не любит, когда Тянь узнает истину за два слова и парочку касаний.       — Мы всего лишь сутки не виделись, придурок! — вновь кричит Мо, пытаясь выдрать руки. Он вообще часто кричит. Особенно в обществе Тяня. Особенно в квартире Хэ. Он может чертыхнутся на весь элитный район, на весь дорогущий дом, на всю лестничную площадку, и ему не помешает ни отменная звукоизоляция, ни дорогущие стены, в которые наверняка было угрохано денег больше, чем Шань в год зарабатывает.       Единственное, что может помешать его крику — губы Тяня, мягко прикасающиеся к краешку его собственных, или вообще к щеке. Конечно, Хэ потом в обязательном порядке огребет, но ведь это такая мелочь.       «Такая мелочь», — утопая в тепле шаневской кожи думает Тянь, прижавшись в поцелуе к грубой, обветрившейся коже нижней губы Шаня. Мо замирает, даже не додумавшись закрыть рот. Ах, какая бы это была чудесная возможность засосать его прямо здесь, так жёстко и требовательно, что у него все внутри сведёт от злости и смущения, но…       Но у Тяня совершенно другие планы. Сейчас ему до боли хочется тепла, а не плоских утех. В конце концов 24 часа без любимого очень много для него, можно позволить себе подобное.       Не заметив какого-либо активного возмущения, Тянь оттягивает на себя губу Мо, теряя последние крупицы воздуха, и жадно облизывается, глядя в упор в медовые глаза.       — Для меня и сутки много, — Хэ поганно улыбается, зная, что уже сейчас получит в нос и будет выглядеть столь же побитым, как и Рыжий. Однако это не отменяет несомненного факта. Они опять целовались. И на этот раз можно считать, что даже по согласию.       Ещё пару секунд Шань остаётся в немом ахуе. И лишь алые мочки ушей извещают о том, что он все-таки осознает реальность происходящего.       Однако замахнутся и ударить он все же успевает. В ушах гулом отдаётся удар по переносице и на пару секунд Тянь перестаёт слышать ругательства Шаня.       После первой попытки открыть глаза на голову сыплются ещё удары. Конечно, чего он ждал. Мо не из терпил, которые спокойно снесут все издевательства. Тянь знал, на что шёл. Знал, что Мо будет бить и бить будет больно. Однако это его не остановило. Как и десять ударов в полную силу по затылку. Отсутствие сопротивления не означает остановку. Просто Тянь готов к такому. Поцелуй оскорбил Шаня больше всего, чего он мог ожидать из того, что Хэ вытворяет изо дня в день.       — Почему? Почему? Почему ты все время творишь подобную мерзкую херню?! Почему ты ведёшь себя нормально, почему относишься ко мне как к самому дорогому, что есть в мире, а потом опять издеваешься?! Что с тобой, блять, не так?!       С каждым сказанные словом на голову, шею, плечи и руки Тяня сыплется все больше ударов. Они все злее и раздражённее. Но вместе с тем постепенно утихают. А Хэ просто сгибается и сгибается навстречу полу. Он мог бы сейчас остановить удары, мог бы врезать в ответ, но оно ему надо? Верно, совершенно не надо. Он сам пошёл на это. Сам с чего-то взял, что Шань спокойно отреагирует на поцелуй. Решил, что уже преодолел ту грань близости, после которой это становится приятно.       И забыл, что Мо не такой, как он. Что он может терпеть, и терпеть может долго, однако стоит лишь пересечь эту черту «можно и нельзя», то прости, друг, огребешь финта ушами.       Ну что ж, значит не в этот раз, Хэ Тянь.       — Почему ты просто не можешь стать нормальным?! Шань выдохся. Удары уже совсем слабые, а Тянь в абсолютном спокойствии лежит на полу, пытаясь видеть что-то сквозь заплывший левый глаз. Но видит лишь песочные глаза — они у Шаня в моменты злости всегда такие — и капельки слез возле них.       Мо опускается на коленки над Тянем, из последних сил ударяя в висок.       — Почему я не могу это ненавидеть?! Почему, несмотря на все дерьмо, что ты творишь…!        Мо слишком устал для всего этого. Он дохуя плохого за день пережил. Три раза чуть не сломанный нос, поехавшие друзья детства в едином экземпляре, вернее Шэ Ли, так ещё и очередные издевательства вместо тёплого приёма и спокойствия в месте, куда он шёл в надежде, что тут будет как дома. Он имеет право плакать.       — Почему, несмотря на это, ты мне все равно нравишься…        Рыжий ударяет кулаками в грудь Тяня. Уже не от злости. От обиды. Да и не было в нем злости. Если бы Придурок-Тянь спросил, прежде чем целовать, он может быть и разрешил бы. Но это же Хэ Тянь, он уже устал ждать.       Если бы Тянь мог подождать ещё немного, он бы дождался от Шаня адекватного принятия чувств, возможно даже признания. Но нет, не сегодня, не сейчас, не после стресса со стороны обоих стоило выводить Рыжего на это. Однако поздно уже думать про бы да кабы.       Руки у Тяня слегка дрожат, после такого то избиения. Однако он все равно в состоянии поднять руку и ласково провести по щеке Шаня, стирая слезы.       — Прости, Мо Гуаньшань, — голос Хэ слегка хрипит. Второй ладонью Тянь убирает сальные волосы и пару капель крови, смешанных с потом, с лица, продолжая гладить плачущего Мо по щекам. Тот, упорно молча и хмурясь, попытался слезть с него, но брюнет остановил его.       — Я сорвался, так что сам виноват. Я же знал, что ты так отреагируешь. — кряхтя, Тянь поднялся в положении сидя, положив вторую ладонь на другую щеку. — Я понял, что что-то случилось: то ли подрался с кем-то, то ли ещё чего. Разозлился и не сдержался. Извини.       Шань обиженно отвернулся, хлюпая носом, и ещё раз ударил Тяня в грудь. Че ему до всех этих ебанных извинений. Лучше бы Хэ его не выводил из себя, и не сидел сейчас с раскрашенной рожей такой счастливый. К слову, хули счастливый-то?       — Ты ничего не слышал, понял?! — грубым голосом гаркнул Рыжий, понимая, что Тянь, по всей видимости, очень внимательно слушал его во время избиения.       — Малыш Мо, ты неисправим, — Хэ качает головой, обнимая Шаня под руками и утыкаясь носом в ухо. Рыжий, очевидно, совсем охеревший от всех событий, просто обхватил спину Тяня на сколько ему хватает размаху рук.       — Ты мне тоже нравишься, — тем самым шёпотом, который очень любит Рыжий, выдохнул Тянь в чужое ухо.       — Че бля? — Рыжий резко поднялся носом вверх, ударяясь о подбородок Тяня, решившего улечься на затылок Мо поудобнее.       — Бля!       Хэ откинулся назад, щелкая зубами. По голове тут же поднялась острая боль от неожиданного щелчка.       — Да ну нахер, — Шань потер нос, понимая, что из того опять хлещет кровь. —Это третий раз за день, — многострадально выдохнул Мо, глядя на лужу крови под собой.       Тянь не смог не расхохотаться, глядя на эту комичную картину.       — И хули ты ржёшь? — обиженно спросил Рыжий, прижимая к носу край майки.       — Просто представь это со стороны. Два избитых друг другом придурка сидят, испачканные в крови, посреди кухни и признаются друг другу в любви. Разве не смешно? — Продолжая улыбаться, Тянь не без труда поднялся и вслед за этим поднял на руки Мо. Конечно, не честно получается, избили его и лошадь он, однако сам полез, сам получил, сам оплачивай.       Шань даже сопротивляться не стал. Для всего лишь одного дня за сегодня случилось слишком много всего, как и хорошего, так и плохого. Плохого, конечно, больше. Но все же вкрадчивая мысль и постоянно прокручивающееся в голове «ты мне тоже нравишься!» заставляли стыдиться того, что избил фактически ни за что, всего лишь за попытки проявить заботу (ведь знал же, что Тянь этого не умеет), и сидеть на руках Тяня смирно, ожидая чего-то страшного по пути в ванну.       Хэ слегка улыбнулся, сажая Шаня на край ванны. Рыжий, красный от недавнишних слез, испачканный в собственной крови и неимоверно уставший, в ответ показал средний палец.       Тянь не спеша достал аптечку и осторожно вытер шаневское лицо от крови ваткой.       — Если будет щипаться, могу подуть.       Он постралася произнести это без насмешки, пока заливал Шаню в нос перекись и старался аккуратнее впихнуть в кровящую ноздрю кусок ватки.       — Ты безмозглый кретин. Я в состоянии сам себе обработать нос, — Шань агрессивно фыркнул, отбивая от своего лица руки Тяня.       — Тогда прошу отодвинуться, мне надо глаз обработать, — Хэ ухмыльнулся, специально намекая на то, что он, вообще-то, пострадавший, и наклонился над раковиной.       Не успел Хэ досчитать про себя до двух, как сзади на шее сомкнулись руки Мо.       — Прекрати, — коротко сказал на ухо Рыжий, утыкаясь носом чуть ниже уха Тяня. — Извини, что избил. Но ты сам виноват, нехер ко мне было лезть, — Шань продолжил обижено сопеть куда-то в шею Хэ, пока тот намазал какой-то мазью разрастающийся лиловый синяк вокруг левого глаза.       — И вообще, неужели так сложно спросить?        — Я спросил. Могу повторить, — Тянь встал в полный рост, чтобы упрекающе поглядеть в шаневские, вновь медовые в таком свете, глаза. — Кто тебя избил? Одноклассники? Кто-то из банды Ли? Он сам? — Хэ взял Шаня под бедра и взял на руки.       — Тебе-то какое дело, даже если кто-то избил? — Рыжий прижался к брюнету чуть сильнее, чтобы не упасть и не разбить уже четвёртый раз за день — вернее сутки, ведь уже часов 11 вечера — нос.       — Большое. Очень. — Тянь заговорил бесячим детским голосом. Вернее голосом-то своим собственным, но с той детской манерой, что так бесит Шаня. — Я любому рожу разукрашу. Хочу тебя защищать. — Хэ прижался щекой к щеке Мо и уселся на кровать так, чтобы Рыжий оказался у него на коленках. — Сказал же, ты мне нравишься. Никому-никому не позволю тебя обидеть, — Хэ сжал ладони на груди Мо чуть сильнее.       Шань закатил глаза. Ох уж ему все эти телячьи нежности. Особенно когда Тянь так по-детски обещает защищать его ото всех. От себя бы лучше защитил. Больше бы толку было.       Но блять, это так нахер мило, когда Тянь, как большой кот, жмется со всех сторон и ластится. Даже Шаня пробивает на ответное трепание чужих волос и осторожную улыбку, пока Хэ не видит.       Хуй с ним. Раз так сильно хочет, пусть получает.       — Да, блять, меня избил Шэ Ли. Вернее меня избили ещё до него: сначала меня толкнули с лестницы носом вниз, потом меня покусали пчелы ёбаные в саду, затем обкололи в мед.пункте от аллергии, потом я опять ёбнулся носом вниз, когда облитый из соседний лужи пришёл на подработку. И лишь потом меня прижал в углу Шэ Ли и пытался добавить мне дырок в ушах.        Рыжий решил орать все, что в голову взбредет, прикладываясь на Тяня полубоком, как на подушку для рыдания.       — Я пришёл к тебе, уставший и заебанный этим днем до дыр, а ещё и ты мне мозг трахать начал и опять творить свое дерьмо. Неужели нельзя было просто не лезть один день?! — Мо лёг щекой на широкую тяневскую грудь, хватаясь за края майки Тяня и сжимая кулаки.       — Я не знал о том, что у тебя так плохо все идёт без меня, — Хэ прибывал в абсолютном спокойствии, перебирая яркие рыжие пряди, ставшие темно-карими в почти полнейшей, не считая света фонарей с улицы, темноте. — В следующий раз обязательно спрошу, прежде чем обнимать, целовать и прочее, — растягивая слова произнёс Тянь, осторожно опускаясь на спину на кровать. Рыжий повернулся на живот, поворачивая голову на бок и смотря задумчиво на огни в окне.       — Лучше бы ты не языком молол, а делал. И вообще, заткнись. Раздражает твоя болтовня, — Рыжий высунул одну руку из-под огромной спины Хэ и прикрыл ей чужой рот.       — Ты любишь мою болтовню, — чуть с отрывом произнёс Тянь, поднимая на себя голову Шаня за подбородок.       — Итак, давай попробуем ещё раз. — Хэ нервно выдохнул. Впервые кого-то сложно правильно поцеловать. —Можно я тебя поцелую, Малыш Мо? Тянь провел большим пальцем по щеке Рыжего. Тот, окончательно уставший, упал лицом в него.       — Делай что хочешь, только потом обещай заткнуться и просто лежать, я спать хочу. — Шань подтянулся руками повыше, но с Тяня не слез. Как подушка он прекрасен.       На тяневском лице не сползает улыбка. Хэ тихо целует Мо в лоб, обнимая его как большой рулетик.       — Спокойной ночи, Малыш Мо. — Тянь вновь шепчет на ухо. —Люблю тебя. От последней фразы уши Рыжего зажигаются как китайские фонарики, если не ярче. Даже в темноте видно.       В ответ Шань еле заметно кивает и поднимается с Тяня, стаскивая футболку.       — Я тоже вроде… Похоже на то, — Рыжий стянул с себя футболку, сползая с Тяня на соседнее место, упорно не показывая лица. — Иди ешь, там все готово. Только потом назад приходи, на диванчике не спи.       Хэ не смотрит на лицо Рыжего в алой краске. Всё внимание приковано к сжатой чужой ладони.       — Обязательно приходи. Или я тебя опять изобью, и больше никогда не буду тебе готовить.       Тянь влюбленно улыбается, глядя на неловкие попытки Шаня показать свою привязанность. Это так мило, ей богу.       — Тогда пошли вместе, — Хэ кивает сам себе и тащит Шаня за руки с кровати.       — Да бля, я устал, сам иди, — Мо упирается.       — Малыш Мо, а вдруг тебя кто-то украдёт, пока я ем? Как я буду жить? — Тянь строит рожу и стаскивает Шаня уже за ноги. Рыжий пинается, пытаясь попасть Хэ в рожу, а в итоге чертыхается прямо на него. Два дибила ржут в залитой лунным светом комнате, сливаясь через пару минут в первом из нормальных, слегка волнительных и жадных поцелуев.       Всё же сегодня был прекраснейший из ужаснейших дней.