Роман воспитания

Чарли Хескет очень хочет домой. Холеный аристократ (наследный-принц-миллиардер-филантроп-серебряная-ложка-в-жопе, продолжите ассоциативный ряд сами) не виноват вовсе, что ему действительно есть, что терять — будто бы это что-то плохое; стоит ли Кингсман твоей жизни, приятель? правильно, нет, ни черта. Когда его выгоняют из агентства, отец даже не кричит — просто хватает со стены охотничье ружье и сердито хлопает дверью своего кабинета, и Чарльз вскользь думает: господи, все по Чехову, скорей бы уже выстрел, желательно прямо сынку-позорищу в лоб. Три борзые лежат на ковре в коридоре и жалобно скулят, не понимая, куда хозяин отправился без них; парень садится перед ними на корточки и зарывается носом в белоснежную шерсть своему любимцу Дику, позволяя остальным в стае себя обнюхать. Горячий собачий язык лижет ему щеку и ухо, и все вещи в мире вдруг на минуту-другую становятся правильнее, только Виктория и Агата — сестры — еще несколько месяцев будут над ним насмехаться. Подстреленная отцом утка запечена к семейному обеду в яблоках и апельсинах; матушка почти не поднимает на сына глаз, боясь гнева супруга — только мимолетно и нежно касается руки Чарли под столом, ободряя. Их вылощенная идиллия покрыта толстым слоем матового лака для дерева, чтобы лица на семейном портрете не трескались, не оставались на руках уродливыми чешуйками; вот они, Хескеты — моральные ценности семейки Аддамс, вековая история непогрешимого служения королевскому ателье и, боже мой, да: те самые серебряные ложечки. Ближе к концу первой главы в текст вписываются подающий надежды одаренный ребенок и все его травмы, причиной которым, конечно, явился отец (или мать; или сестры; или вся многочисленная семья). Словом, пролечить бы. Рокси становится новым Ланселотом, Эггзи не стреляет в собаку, а Чарли вдруг чувствует облегчение: больше никто ничего от него не ждет; словно из ягоды выдавили весь сок, перепачкав руки, и осталась лишь кожура, липнущая к зубам. В день V он лениво потягивает мартини, облокотившись о перила балкона в помпезном бункере Ричмонда Валентайна, и старается ни о чем не думать; далеко внизу сестры флиртуют со смазливым кудрявым халдеем, матушка отдыхает за столиком в кругу жен министров и послов, а отец уже осушил три бокала, опрокинув четвертый на платье какой-то аристократки, тут же устроившей сцену. Хескет-младший посасывает пресную желтоватую оливку, лежащую на языке, и жестом подзывает одного из снующих по залу официантов: «повтори»; если верить таймеру, старый свет умрет через пятьдесят пять минут тридцать две секунды, захлебнувшись кровью. Чарли не хочет врать, будто бы ему жаль. Все летит к чертям, когда он слышит голос — отвратительный трущобный говорок хабалистого пацана за кассой супермаркета или автозаправки, который (даже если и не драматизировать) он действительно узнал бы из тысячи: «скажите, как вы вошли в сеть? у меня не получилось». Рука Чарльза, держащая нож у горла Гэри Анвина, ничуть не дрожит; прежде чем мир трещит перед глазами в электрической вспышке, а собственная опаленная кожа отвратительно пахнет, он успевает подумать, что Эггзи предал бы его точно так же, не моргнув глазом. Мерлин в наушнике агента нетерпеливо спрашивает, что происходит; чужой нос с горбинкой, смятый костяшками Анвина, хрустит приятно. Тот пьет шампанское вместе с принцессой, когда все заканчивается, когда Хескет-младший (и единственный) приходит в себя на полу бункера, окруженный горой обезображенных тел, оглушенный сводящей с ума болью и воем сирены. Только богу известно, как он находит силу, находит слабость не смотреть на родителей и сестер — он зализывает раны и чинит себя сам без помощи секретных шпионских служб; ждать чего-то от Чарли действительно больше некому. Особняк превращается в фамильный склеп; уцелевшая прислуга ходит по дому серыми тенями, собаки залезают в хозяйские кровати, оставляя на простынях и коврах черные следы лап, капая с длинной шерсти грязью, а Чарльз ночами орет в подушку, потому что обезболивающее перестает помогать. Значит, требуется что-то сильнее — око за око, зуб за зуб, семья за семью; саднящая рана за рану. А потом дьявол сталкивает его с Поппи — абсолютно поехавшей амбициозной злодейкой Поппи, у которой даже не маркером, а татуировочными чернилами во весь лоб выбит ее диагноз и что-то там про кричащих в голове ягнят, Чарли, знаете, не вчитывался толком; в своей прошлой жизни Хескет бежал бы от нее, не оглядываясь, может, просил бы политического убежища в Канаде или Германии. Он становится взрослее и крепче, шире в плечах, паскуднее и хитрее — только долго привыкает ко всей этой зелени, пестрым тропическим цветам и кричащим краснозадым мартышкам, дичащимся людей. Элтон Джон за роялем — такая же послушная ручная обезьянка, разве что не ест с протянутой ладони свой похитительницы (откусил бы ей пальцы, не переставая при этом нажимать на клавиши; «…don’t you know I’m still standing better than I ever did» и дальше по тексту, так и тянет начать подпевать). В джунглях живут острозубые чудовища, прячущиеся от человеческих глаз, но они не страшнее рыжей психопатки-наркоторговки и ее ручного пса с металлическим протезом; Хескет с детства ищет чужого одобрения, а с Поппи, знаете, даже проще (к запаху марихуаны, пропитавшему воздух, нетрудно привыкнуть). Рокси взлетает к звездам в красно-оранжевой вспышке взрыва, навсегда отпечатавшись на стекле очков агента Кингсман; Эггзи спасает мир дважды в месяц по четкому расписанию, вешает на стены кабинета газетные вырезки и пьет, не чокаясь, благородный скотч за упокой потерянных товарищей, потому что герой романа — постоянная величина в его формуле. Все остальное — лишь переменные. Чарли бы тоже быть героем — пусть не в мировом масштабе, а в своей собственной истории (и пока рука Гэри Анвина сжимает его шею, перекрывая кислород, он грустно думает, что очень хочет домой).