Рефлексия

Дэвид закончил пятничную смену, покинув стеклянный этаж Федерального Бюро только тогда, когда почти все сотрудники разбрелись по своим домам: Сигель отпустил Кэффри ещё в первой половине дня, примерив на себя роль доброго самаритянина, и остался в кабинете допоздна, в одиночку разгребая бесконечные папки с делами. Даже Бёрк, больше обычного измотанный ответственностью, что возлегла на его плечи вместе с руководящей должностью, уже снял с вешалки пальто и, слабо гремя ключами, спустился на парковку, желая как можно скорее добраться до дома, чтобы поцеловать свою наверняка уже заснувшую жену. У Дэвида жены не было. По правде говоря, после развода со своей теперь уже бывшей возлюбленной, Сигель стал тратить куда больше времени на работу, чем прежде. Хотя, казалось бы, дома его теперь не ждали проблемы (в последнее время всё чаще выливающиеся в скандалы и битую посуду), из-за отсутствия которых отпадала необходимость засиживаться в нью-йоркском Бюро так же сильно, как в родном, но уже оставшемся у Дэвида где-то «позади» чикагском ФБР. И всё-таки Сигель до сих пор был предан одной — и, должно быть, единственной — страсти в своей жизни: работе. После переезда в Нью-Йорк Дэвид нарочно выбрал себе небольшую квартирку в благополучном и богатом районе города по совету Кэффри, на уборку которой не требовалось много времени (хотя амбиции вторили ему снимать целый особняк с встроенными функциями в виде прислуги). Готовить он едва ли умел, предпочитая постоянно заказывать еду на дом — после развода роль домохозяйки в доме Сигеля отпала сама собой, и теперь ему было дозволено питаться пиццей хоть семь раз в неделю… или семь раз на дню. В прихожей до сих пор стояли коробки, кое-где возвышаясь картонными статуями, хотя Дэвид забрал с собой минимум вещей, напоминающих ему о прежнем доме. Он не чувствовал ни капли стыда за то, как поступил. Будучи хорошим мальчиком, активным и правильным, в Сигеле всегда был стержень, иначе как ещё он смог отказаться от семейного бизнеса? И всё-таки что-то внутри, там, под рёбрами, протяжно ныло; назойливо шептало Дэвиду о том, что многое из того, что у него было теперь, в Нью-Йорке, находилось с ним ещё там, в Чикаго. (Так стоит ли игра свеч?) Например, в Чикаго у Сигеля тоже был консультант. Такой же изворотливый плут со сверкающими глазами и хитрым прищуром, от которого Дэвид ждал непростительной оплошности. Разве что куда менее обаятельный, чем этот, нью-йоркский. Такая же заноза в заднице Дэвида, его личная ответственность и персональная причина в иной раз подорваться с места для того, чтобы приехать к определенному банку или музею и увидеть своего консультанта невинно прогуливающимся возле зданий, чьё содержимое сладко для него, как запретный плод. Что в Чикаго, что в Нью-Йорке — мысли Сигеля почти всегда были заняты работой, а понятие «работа» включало в себя и мошенника на привязи. На этот раз уже второго: он, вопреки всем догадкам и домыслам, приносил в разы больше проблем, чем тот, первый. Дэвид накинул на себя тёмно-синее пальто, вышел на улицу и сел в машину, тут же достав телефон. «Ты дома?», — Сигель набрал короткое сообщение на номер Кэффри, сделав вид, что это не он проверял местонахождение Нила всего несколько минут назад, когда выключал компьютер в стеклянном кабинете; что это не он мог в любой момент открыть приложение в телефоне и выследить мигающую зелёную точку на экране своего мобильника, чтобы лишний раз убедиться в том, что судьба играет с ним, Дэвидом, злую шутку. Погода была скверная: дул промозглый ветер, и падал мокрый снег, не успевающий оседать белым покрывалом на траве или асфальте. Сигель, пускай и находился в тёплом автомобиле, всё же невольно ёжился в желании поднять ворот своего пальто, смотря на то, как дворники расчищают быстро пачкавшееся лобовое стекло. Осенний Нью-Йорк казался куда более дождливым городом, чем Чикаго в то же время года. Это город амбиций, город сомнений; город, полный одиночества. От нерадужных мыслей Дэвида отвлекло уведомление на телефоне. «Граблю очередной банк. Или музей — что тебе больше нравится», — слабо усмехнувшись прочитанному, Сигель положил мобильник в карман пальто, снова переведя своё внимание на дорогу. Улицу, плывшую за окном, начал покрывать слабый туман, — прекрасная атмосфера для того, чтобы забыться. Дэвид вспоминал то злосчастное покушение на его жизнь. В памяти образ больницы был одновременно таким далёким, но таким близким, что Сигель почти почувствовал в салоне запах медикаментов, а во рту — металлический привкус крови. В то время Кэффри часто навещал Дэвида… слишком часто для того, чтобы всё, что было между ними, уместилось в рамки сугубо деловых отношений. Неопределенные разговоры и ещё более двусмысленные взгляды, прощупывание почвы и отчаянные крики разума о том, что всё должно вернуться в прежнее русло — и обязательно вернётся! — как только Дэвид оклемается. И он оклемался. После частых потерь сознания в первые дни после ранения, после того, как врачи неизмеримой человеческими мерками силой вытащили его из состояния комы, после ужасно непривычной для этого молодого энергичного тела пронзающей усталости и ноющей боли… Он оклемался. Только вот личные отношения с Нилом сгустили свои краски, а не разбавились вновь появившейся работой, словно водой. Наверное, Дэвид предполагал, что пути назад не будет. Наверное, он знал это с самого начала, когда пускал Кэффри пыль в глаза во время их тройного знакомства с Питером. Он собирался обыграть Нила, переработав свой чикагский опыт, подстроив его под неоднозначную личность нового консультанта, который по сути своей ничем не отличался (не должен был) от любого другого рядового мошенника. Так думал Сигель… сначала. А потом всё пошло под откос. Что это? Его личная слабость или магия, в которую Дэвид не верит, исходящая от Кэффри, что запал в душу даже агенту Бёрку, являющемуся лучшим из лучших в своём деле? Этого Сигель не мог постичь: подобные знания находились вне его компетенции. Вне компетенции федерала, привыкшего полагаться на логику, факты и доказательства. Федерала, привыкшего думать головой, вынужденного глушить в себе душевные порывы, слушающегося Устава, а не своего горячего сердца. Что же, в таком случае, — по Уставу, — Дэвиду нужно будет собрать все свои вещи и уехать обратно в Чикаго. Такого рода отношения между белым воротничком и тем, кто работает в одноименном отделе по их поимке, недопустимы. Такого рода отношения напоминают Сигелю преступления, за которые вешали в восемнадцатом веке и сажали в тюрьмы и отправляли в лагеря в двадцатом. И не потому, что Дэвид убеждённый гетеросексуал — это было совсем не так, — а потому, что всё это как-то… неправильно. Но ему ли, бросившему семейный бизнес и отказавшемуся таким образом от родителей, разведённому и бездетному «богачу» говорить о правильных и неправильных вещах? Ему ли дозволено брать на себя роль судьи? …привычным жестом руки Дэвид повернул руль налево, огибая свой район, и поехал дальше, завернув за угол. В ладони снова возник мобильник, на экране которого был открыт уже известный диалог. «В таком случае, я скоро к тебе присоединюсь», — Сигель напечатал сообщение пальцами одной руки, не теряя бдительности, хотя дороги уже, по нью-йоркским меркам, были пусты. Дэвид знал все эти мошеннические уловки, но, как положено каждому уважающему себя федералу, каждый раз на них покупался. Добровольно и без сопротивления, словно кто-то дёргал его за ниточки, как безвольную и послушную марионетку. Дождь со снегом усилились. Сигель был рад лишним пятнадцати минутам, проведённым в машине: в тепле, тишине и уюте. Но он знал, что впереди его ждёт куда более приятный и ласковый вечер, проведённый наедине с Работой и плавно перетекающий в совместную ночь. А наутро они снова разбегутся по разные стороны Бюро, словно ничего не было.