Май тысяча восемьсот пятьдесят пятого

День стоял пасмурный. И вновь и вновь раздавались оглушающие выстрелы. Снаряды врезались в наскоро созданные укрепления и, расшатывая их, но не прорывая, отскакивали. Иногда они всё же попадали за укрепления и, по обыкновению, погибало тогда несколько человек. Здесь, на войне, на смерть уже смотрели как на что-то обыденное, повседневное. Конечно, как иначе? Ведь если будешь скорбеть о каждом умершем за день солдате, не сможешь сосредоточиться на том, как убить побольше единиц противника. А ведь в этот май тысяча восемьсот пятьдесят пятого года умирало много, очень много. За день бывало больше тысячи человек. И каждый день товарищи погибших рыли им новые братские могилы, пока сами не оказывались там же. Мы отдыхали в блиндаже, когда к нам ворвался потный, растрёпанный, запыхавшийся Коля Пирогов. Он быстро спросил, нет ли раненых, и побежал дальше. Только что прошёл обстрел, и этот молодой врач, по обыкновению своему, бегал повсюду и собирал раненых. Да, — думаю я, — если бы не Пирогов и такие, как он, нас бы, пожалуй, раза в три побольше умирало бы. А то и во все десять. Все вышли на перекур, остались только мы с Петей. Мы не любили без надобности выходить из блиндажа, ведь знали, скольким людям такая беспечность стоила жизни. Нередко бывало, что после окончания обстрела товарищ выходил покурить или просто подышать свежим воздухом, посмотреть на испещренную следами снарядов землю, но спокойствие это и безопасность оказывались мнимыми: тут же ему пускали пулю в голову или бросали гранату под ноги затаившиеся в кустах противники. Все знали о риске быстрой смерти, когда выходили из блиндажа, и многие предпочитали не высовываться, но многим также было всё равно. И я их понимаю. Когда видишь смерть других каждый день, беспросветную и нескончаемую, начинаешь проще и безответственнее относиться к собственной жизни. Только ответственность за жизнь других людей всё ещё может дать какое-то направленное желание выжить. Мы с Петром знали, что всё ещё очень нужны здесь, на этом свете. А на небеса успеем отправиться всегда. Мы должны выжить ради единственной цели: унести с собой как можно больше противников и защитить тех, кто дорог и надеется вновь обрести мирное и спокойное существование. Ближе к утру мы снова идём партизанить. Иногда кажется, что ночь — лучшее для этого время: тьма, тишина, вокруг одни тени, да шуршание под ногами травы и еле слышное дыхание рядом стоящего товарища. Вы притаились в засаде и ждёте, когда какой-нибудь француз отлучится по нужде, и тогда вы его тихонько так берёте и укладываете в кусты, уже не дышащего. Тогда примерно через полчаса его начинают искать товарищи, и их тоже очень легко перебить поодиночке. Но они научились на своих прошлый ошибках, и теперь идут всем скопом, держа в руках оружие — на всякий случай. Потому мы приноровились партизанить ближе к утру, когда встревоженных ночным бдением солдат уже начинает клонить в сон и они становятся более небрежными, более невнимательными. Мне скучно и немного тревожно, потому я решаю заговорить с Петром. Наш разговор больше похож на одностороннюю беседу, потому что товарищ мой гораздо лучше умеет слушать, чем разговаривать. Это качество в нём мне кажется довольно полезным. — Слушай, Петя, — начинаю я, — Не кажется тебе странным, что мы с тобою убиваем каждый день столько людей, но нас до сих пор за это не прибили и даже хвалят? — Петя молчит. Он слышал этот вопрос от меня уже достаточно много раз, чтобы многозначительно молчать в ответ. — Вот Нахимов говорит: «Нужно постоять за родину, нужно защитить наше отечество от врагов». Но мы все на одной земле живём, и всё же почему-то воюем за землю, убиваем друг друга, и каждый солдат считает подвигом и честью убить солдата с вражеской стороны. Но ведь и французы, и англичане, в сущности, от нас ничем не отличаются. Зачем же нам тогда распарывать им животы штыками, пробивать им головы пулями, разрывать их тела на части взрывами? Ради чего всё это? — Война никогда не бывает без крови, — отвечает Пётр. — Так от чего же люди воюют? Разве им мало места на планете, разве им сложно ужиться друг с другом? Почему не образовать единое, мирное всепланетное государство, в котором объединились бы все другие государства? Тогда незачем и не за что стало бы воевать. — Петя молчит, и я продолжаю, — Ничего в этой войне нет ни героического, ни хорошего. Вот мы защищаем Севастополь. Каждый день гибнут наши ребята, каждый день отдают свою жизнь в жертву войне. А она пожирает их жизни, как ненасытный зверь, и всё больше и больше опустошает страну. Дворяне, начавшие всё это, конечно, отсиживаются в больших укреплённых городах и только командуют нами, простыми солдатами. Они используют нас как орудие, как инструмент в своих интригах. А что мы? Мы — солдаты. — Мы — солдаты, и именно поэтому нам не нужно думать. Только убивать врага. — Верно. Солдатам думать не нужно, только подчиняться приказам. Но ведь нас обманули, сказали нам, что смерть во имя отечества — это благородно… А хотели ли на самом деле все те мальчишки умирать вот так, в грязных окопах, ещё не познавши жизни? И потом их скидывают в общую яму, да и зарывают, а вместе с тем зарывают и все их цели, стремления, мечты о будущем… — Надоел мне ты, Василий. Изо дня в день всё только размышляешь, а толку ноль, — я с удивлением подметил, что Пётр сегодня необычайно говорлив, а такое бывало нечасто, — Смерть ли, жизнь ли… Всё равно когда-нибудь умрём. Так не лучше ли отдать свою жизнь на пользу отечеству и тем самым дать ей ценность? — Становится ли жизнь ценнее, если она была бездарно отдана на выполнение чьей-то чужой цели? — Если что-то происходит, значит, так оно и должно быть. Вот и всё. В блиндаж вломились наши ребята, и не с шутками и разговорами, как обычно, — да, несмотря на тяжесть нашего положения, они ещё каким-то неведомым образом находили в себе силы шутить — а в полном молчании. На руках они тащили кого-то. Они скинули бессильное тело на лавку, и сквозь гримасу боли я разглядел лицо нашего боевого товарища. Рукой он зажимал лёгкое, из которого потоками хлыстала кровь. — Что случилось? — спросил я. — Да вот были мы, значит, там на перекуре… И Санька захотел из окопа вылезть, посмотреть на просторы ночные, на огни города нашего, который из всех сил уже держится. Наверное, ностальгия на него нашла какая-то. Мы отговаривали, но он полез всё равно. А там только этого и ждали… В общем, получил Санька пулю в грудину. Мне было жаль Саньку, но в глубине души я будто знал, что всё так и должно произойти. Как по мне, он просто устал лелеять пустые надежды. Санька родился в Севастополе, и теперь ему было трудно принимать нынешнее состояние города. Он знал, что дальнейшая оборона не приведёт к победе, а только отсрочит поражение. Всем, кто был способен думать самостоятельно и смотреть на вещи реалистично, уже было ясно, что город скоро падёт. Но патриоты ещё продолжали защищаться, вкладывать свои силы, надеяться на лучшее. Зачем нам эта война? — Пойду поищу Пирогова, — сказал Пётр и вышел. Я остался наедине со своими мыслями. Вот передо мной умирает боевой товарищ. Он ещё совсем юн и не успел повидать жизни. Война отобрала у него молодость и весёлую беззаботность, а теперь намерена отобрать и будущее. Он умирает в окружении своих товарищей, и всё равно умирает один. Совершенно один. И смерть его, которая в мирное время была бы трагедией, сейчас станет лишь частью кровавой статистики.