Сухоцветы

Наташа тянется у станка, через зеркало ловит на себе внимательный взгляд. Внезапно напоминает о себе время, проведённое за упражнениями: колет уставшие ноги, липнет взмокшими волосами ко лбу, дерёт горло колючей сухостью.Шаги тихие, но в просторном пустом зале они всё равно отскакивают от стен гулким эхо. Девушка быстро пересекает помещение, пробегает к брошенным в углу у стены рюкзакам. Ванда обнимает прижатые к груди колени и смотрит на неё сквозь упавшие на лицо пряди.Поводит плечами и случайно толкает острым локтём раскрытую сумку. Внутри глухо стукают книги, гремит пластиковая упаковка и что-то шуршит. Рюкзак кренится на бок, Максимофф торопливо подхватывает его, развернувшись из своего клубка резким движением, не позволяет содержимому разъехаться по полу. —Перерыв?—спрашивает негромко. Романофф только утвердительно кивает и плюхается рядом, не задумавшись о том, что может помять, порвать или испачкать белую полупрозрачную юбку. Вжикает молния, тихо шуршит ткань сменной одежды. Наташа достаёт бутылку с водой, торопливо откручивает крышку. Ванда наблюдает за тем, как девушка делает несколько больших жадных глотков, чуть запрокинув голову. —А это ещё что?—Максимофф вопросительно вздёргивает бровь и указывает тонким пальчиком с длинным, покрытым тёмным лаком ноготком на торчащую из сумки обёрточную бумагу, из-под задравшегося края которой розовеет нежными лепестками бледно-чайная роза. Романофф равнодушно пожимает острыми плечиками, дёрнув уголком ярких ало-напомаженных губ. Спокойно отпивает ещё несколько глотков, неторопливо закручивает крышку и, только поставив бутылку на место, наконец поясняет: —Кто-то из мальчишек подарил. Ванда недовольно поджимает губы, резким движением выхватывает розу из сумки. Вскакивает с места, быстрыми рваными шагами движется к огромному - до потолка - окну на противоположной стене, громко шурша по пути плотной бежевой бумагой. У самого подоконника нетерпеливо и обиженно разрывает никак не поддающуюся плотную упаковку. Бледная рука тянется к груди, наугад выхватывает одну из цепочек, дёргает вверх, натягивая серебряную струну. Вторая осторожно перехватывает подвешенную на ней зажигалку с затёртой гравировкой (на самом деле это нечёткое что-то просто выцарапали ножом). Откидывается тускло поблёскивающая в солнечных лучах крышка, щёлкает, прокручиваясь, посеревшее колёсико. Тонкий подвижный язычок пламени дёргано лижет бледные лепестки. Наташа заворожено наблюдает за тем, как розовый от чего-то огонь пляшет под тонкими пальцами, резво охватывая цветок. Роза чуть гнётся, чернеет неравномерно откуда-то с середины, но не дымит. Стоит нескольким язычкам соскользнуть на листья, Максимофф бросает растение на белый пластик подоконника рядом с ошмётками обёртки. Пламя жадно глодает розу, вбирает в себя её цвет, но не пачкает белую поверхность, не плавит и вообще, кажется, не трогает ничего кроме цветка. Ванда возвращается к Романофф, устраивается рядом, шуршит вещами, выискивая что-то в рюкзаке. —Ну вот и зачем? Она мне, между прочим, нравилась,—демонстративно дуется Наташа. Максимофф поднимает на неё глаза, а после кидает что-то. Романофф перехватывает это что-то, оказавшееся упаковкой с печеньем, и ухмыляется. Хрустит блестящей упаковкой, вытаскивает шоколадное печенье и откусывает. Жмурится от удовольствия - у Ванды даже печенье особенное, вкуснее, чем у других. —Я тебе целый букет подарю, если хочешь,—солнечно улыбается девушка. Наташа знает. Целые букеты сухоцветов. Красивые и куда более долговечные.—Только про неё никому не говори. Романофф кивает, хотя это и не нужно. Максимофф знает, что та прекрасно хранит секреты. Ведь не рассказала же она никому, что Ванда может колдовать, если долго не принимает лекарства.