Ночь перед сражением

– Товарищ командир! Завтра вы поведете нас на войну. Мы все вот здесь - и старые, уже по полгода на войне, и молодые, вот вроде Серо, что идут в бой впервые – все мы знаем, что завтра бой будет большой и некоторые из нас, конечно, погибнут. Правду я говорю? Денки Каминари, молодой про-герой с чрезвычайно приятным и скромным лицом, волновался. – Правду, – ответил просто и спокойно Герой №1, знаменитый Изуку Бакуго. – Продолжай, Каминари, что ты хотел сказать перед сражением. – Я хотел спросить вас, – набираясь смелости, начинает парень. – хотя о вас и пишут во всех газетах и ​​на собраниях говорят как о человеке бесстрашном и неутомимом, хоть вы на вид такой, простите, и маленький, и не очень вроде и здоров, так вот, откуда оно у вас берется, это всё, что говорят, и сами мы знаем, что вы из любого ада выходите победителем, так вот, что вы такой за человек, скажите нам неофициально, как будто мы и не на войне совсем. Где ваш не боевой, а, так сказать, внутренний секрет? Или я не так выразился, простите. Каминари покраснел от своего долгого вопроса. Ему показалось, что он неясно выразился, и от этого он совсем растерялся. – Нет, спасибо, Денки, ты прекрасно и тонко высказал свое мнение, и я с большой охотой тебе отвечу, тем более, что секрет таки у меня действительно есть. Все бойцы и главнокомандующие, - а их было человек тридцать, - вдруг зашевелились и, расположившись для долгого приятного слушания, притихли. Герой номер один умел рассказывать. Они были хорошие бойцы, и Бакуго любил их. Положив на походный столик сигарету, он немного подождал, пока стало совсем тихо. – Это было на Кисо – начал знаменитый герой, усмехнувшись. – Да... одним словом, обычный рыбак перевернул мне тогда всю душу. Кто из бойцов, познавших все тяготы прошлогоднего вторжения Лиги, не помнит этого мужчину? Помните осень? Что ни река, то и драма, то и рыбаки, как хорошие годовые духи. Они были смелые, мужики те, сердитые и не боялись смерти. Некоторые сказали бы, что они не любили нас. Иногда их нелюбовь и даже презрение к нам не имели влияния. Было такое? – Было, – вздохнули в углу штаба. - Ну, так вот слушайте. Изуку поджал под себя ноги – это была его любимая поза с детства – и, опершись руками на колени, посмотрел на присутствующих. В штабе было накурено. Бойцы сидели в сумерках в самых разнообразных позах, прижавшись друг к другу или обняв друг друга. Все они были разные и все родные. Всех их объединяло одно чувство единой семьи, то незабываемое и неповторимое, что перед лицом ежедневных опасностей объединяет на войне чистые сердца девушек и юношей, остается потом человеку дорогим воспоминанием на всю жизнь. Пройдут годы, заживут раны, пополнятся враждебные кладбища, забудутся пожарища и многие события поплутаются в седых головах от частых воспоминаний и превратятся уже в повествование, но одно останется неизменно верным и незабываемым – высокое и благородное чувство товарищества и братства всех героев, что разбили и стерли с лица земли злодейское безумие. – Нас было немного, человек пятнадцать. Было несколько про с разбитыми костюмами, были новички, ветераны, два героя из Америки, даже один герой, что из отставки вернулся. Я тогда ещё стажировался, немногие из моего круга тогда сумели спастись. А до войны я был на третьем году академии. В свободное от учебы время преподавал литературу, дети меня любили. Бакуго так тепло и вместе с тем с такой тонкой, знакомой всем иронией улыбнулся, что за ним тихо улыбнулся весь штаб. – Мы выбились из сил. Ноги уже не несли, наступала ночь. Перед нами за деревней большая река была. А злодеи были были недалеко. Многие из нас не умели плавать. Нам показали дом перевозчика. – Бежите, детки? – спросил нас Тошинори Яги, что выходил уже из сеней с веслом, сеткой и деревянным ковшом для выливания воды из лодки. – Много я уже вас перевез. Ой много, и здоровые все, и молодые, и все – «перевези и перевези». Шота! – крикнул блондин в соседий дома. – Пойдем. Надо перевезти, пусть уже убегают. А?... Идем, идем! Это уже, наверное, последние. Айзава вышел из своего дома и смотрел на нас, как нарисованный. Было ему лет тридцать, а может, и больше. Он был высокий, с небритой щетиной. Был бы сильно похож на святого Николая-угодника, если бы огромный, старый шарф не лежал у него на шее и угольного, так сказать, цвета свитер не висел на нем, как на мальчике родителей пиджак. За Айзавой выходил большой парень с двумя вёслам. – Что-то вы, ребята, не туда будто идете, – сказал Шота и хитро посмотрел на нас. - Костюмы вот новые, и снаряжение, и ремни, да и сами вот молодые, а бежите будто не туда, а ?! – Пойдем уже, хватит! – сказал Тошинори Пошли. – Успокойся, лодка есть, и немалая, - сказал я тихо своему парню, Кацуки Бакугоу, что, хоть и не показывал, но волновался все время больше всех. Он не умел плавать. – Вы думаете, они нас перевезут? По-моему, надо быть очень осторожными, – сдерживая недоверие и агрессию, сказал Кацуки. – Не знаю, чего они это так бегут, – сказал Яги, следуя за Шотай к реке, как будто нас здесь не было. – Чего они так этой смерти боятся? Раз уж война, так ее нечего бояться. Уж если судилась она кому, то не уйдешь от нее никуда. – Да! – сказал чёрноволосый. – Уже, как говорится, ни в танке не спрячешься, ни в печи замажешся. – Душа несерьезная, избалована, – сердился бывший носитель Один за Всех. – Возьми Мирио. Как он на их Кохин-Голе, видел? Всех до одного вычистил. Читал письма? Полковник Тогата Мирио – я понимаю! А это – дрянь, не герои. Мы шли по тропинке молча в густых кустах. Мужчины шли впереди с сетками очень медленно, будто на обычную ночную рыбалку, и, казалось, не обращали никакого внимания ни на вспышки и взрывы, ни на рёв Ному поганой Лиги, – одним словом, весь военный фейерверк, что так замучил нас за последние дни тяжелого отступления, для них будто не существовал вовсе. – Слушай, старик! Ты не можешь идти немного быстрее? - обратился к бывшему герою Бакуго Яги не ответил. – Слушай, мужик, ты не можешь идти немного быстрее? – сдерживая дрожь, спросил Бакуго еще раз. – Нет, не могу, – ответил Тошинори. – Что ж вы быстрые такие стали, кто вас знает? Мне спешить некуда. Отходил я уже свое. – Скажите, а где же река? Далеко река? – А вот и река. Действительно, лоза сразу кончалась, и мы вышли на чистый песчаный выступ. Перед нами была тихая широкая Кисо. За рекой крутой берег, а дальше, справа, вторая сыпь и лозы. По лозами темные леса, а над рекой и над лесами вечернеет небо, которого я никогда таким не видел. Солнце давно уже зашло. Но его лучи освещали еще из-за горизонта верхом огромного накопления облаков, надвигались с запада на все небо. Облако было тяжёлым, темно-темно-синим, внизу совсем черным, а самый верх его, самый венец почти над нашими головами, было розписано бешеными витыми кроваво-красными и желтыми мазками. Величественные немые зловещие молнии воробьиной ночи полыхали, не угасая, между слоями облаков. И все это отражалось в воде, и казалось, что мы стояли не на земле, что реки нет, а есть межоблачное темное пространство, и мы, растерянные в нем маленькие, как годовые, песчинки. Небо было прекрасным. Природа была бы в сговоре с событиями и предупреждала нас своими грозными знаками. Рыба боялась такой ночи и взмывала по сыпям на мели. Где-то за нами и слева под облаком носились ракеты, как змеи. Было видно. Светило желтоватым отблеском желтой короны облаков. Гремели пушки. Издалека можно было заметить просветы причуд. Мы стояли неподвижно. Было что-то неимоверное, торжественное и грозное. Все умолкли и растерялись, словно перед какой-то исключительной событием. – Ну, садитесь, повезет. Чего стали? – сказал дед Яги. Он стоял уже у лодки с веслом. – повезет уже, а там, что бог даст. Не умери с достоинством, так уж повезет, бегите, черт вашу душу бери... Куда ты качаешь? Лодки не видел, воин! – загримав мужчина на кого-то из нас. Мы расселись в лодке молча, и каждый думал свою невеселую мысль. – У тебя готово, Шота? – Можно. – Облаков понасобиралось... Ишь, что делается! Страшный суд, что ли, начинается? – Тошинори посмотрел на небо и плюнул в ладонь. Затем он взял весло и сильным движением оттолкнулся от берега. Айзава с внуком гребонулы вёслами. Лодка была большой и старой-престарой. Она вся была просмоленна смолой и исколотой временем. Я сидел в лодке около Яги. Я смотрел на тихую волшебную реку, и на берег, и на строгого мужчину, что возвышался надо мной на фоне торжественного неба. Мне показалось, что меня перевозят на тот свет. Стыд и отчаяние, и неописуемое сожаление, и множество других острых ощущений охватили мою душу, и скрутили ее, и пригнули. Прощай, моя родная, дорогая Кисо. Вывел меня из мыслей голос мужчины. Он продолжал с Айзавой свой разговор, оскорбительный и горький для нас. Видно, что-то сильно его мучило, что хотелось ему додумать до конца. Он как бы думал вслух: – Черт его знает, что это такое началось. Сегодня утром заходит в дом какое-то хамло и все кругом в оружии и в снаряжении, и не какое-либо, а новое. – Да! – послышался сзади голос брюнета. – Это же все деньги! – Да. – Вставай, - говорит, - вези, хватит спать. А я три ночи не спал, возил. Блондин немного помолчал. – Вот недавно, перед вечером, перевозил с Митрофаном одну партию. Так равно, черт его отца бери пусть, вроде того самого, что около тебя в очках сидит, тоже в новом костюме, так еще револьвер вытянуло и кричит – вези, говорит, скорее, чёрт вшивый! Ей-богу, правда. А у самого руки дрожат и глаза викаряченые, как у окуня, от страха. Вот бишь человек, пусть бог милует. – А черте что. – Да. Так товарищи вступились, спасибо им. Что же ты, говорят, чертов сын, старших обижаешь? И чуть не побили. Так притих. Такая пустота, ну ты подумай ... О, хорошо стреляет. - Прислушался бывший герой к орудийным выстрелам. - Скоро, пожалуй, появится Хисаши. Проревели изуродованные Ному. Пролетели перепуганные аисты – "Перевези, перевези...» – сердился он. – Да, – поддержал Айзава. – А не знают, мать их, что уж кому на войне суждено умереть, так не выкрутишься, никакая лодка тебя не спасет. Не догонишь шар, догонишь вошь, а война свое, как говорится, возьмет... Бери влево, быстрая большая, – гребёт Шота веслам. – Беру. Если бы это Тогата со своим отрядом и был здесь, то ни отступил бы, нет. Тот бы эту лодку повернул назад, и по шеям, по шеям! – рассердился Яги и налег на весло. – Тот не отступит, нет, черта с два! – Да! Такой и мой Хиджиме. Его огнем пеки, на куски режь, ну не отступит. Куда твое дело! – сказал Шота и плюнул на ладонь. – А эти думают спастись, а оно, пожалуй, выйдет на то, что харкать кровью долго... Это все придется забирать обратно! – А придется! – подхватил блондин и гребонув веслом со всей силы три раза. – Шутка сказать, сколько земли придется отбирать назад. А ведь все кровь. Я смотрел на Тошинори и прекрасного слушал каждое его слово. Мужчина верил в нашу победу. Он был для меня живым грозным голосом нашего мужественного народа. – Наш отряд вынужден был отступить, – сказал главнокомандующий. – Рассказывай. Не умеете драться. Вот тебе и отступление, – сказал Яги. – Что в геройском кодексе сказано о войне, а? Кто скажет? Молчите, герои. Сказано: когда метишь во врага, возненавидь цель. – А где ваша ненависть? – поддержал брюнет. – Да, а умирать боитесь. Значит, нет у вас живой ненависти. Нет! – рявкнул бывший герой и поднялся на корме. Мы не знали, что отвечать. – О, плывет что-то. Наш или злодей? – сказал Яги и притянул к лодке труп. – Злодей. А холера на твою голову. Уже плывет. Ишь, куда забрался! В Кисо! Успел, нечистый. А вы все думаетеи всё страдаете. А страдать никогда! – Я, старик, ненавижу злодеев всей душой, – крикнул Бакуго и даже встал от волнения. – Значит, душа у тебя маленькая, – сказал блондин. – Душа, парень, она бывает всякая. Одна глубокая и быстрая, как Могами вторая – как Кисо вот, третья – как лужа, до лодыжки, а порой бывает, что и лужицы нет, а так что-то мокрое. – А если душа большая, а человек нервный, – обиделся Кацуки и рассердился на себя. Был он к черту умный и остроумный, а здесь все острота как усохла. Я положил руку на его колено, якобы успокаивая. Это сработало, но ненадолго. – А ты кори себя от страха цепью к наручам и клади врага молча до смерти, - сказал мужчина. – А там уже живые разберут прежде, какой ты был, нервений или нет. А то получается, что ненависти в тебе много, а нервов и себялюбия еще будто больше. Вот и – "перевезите, мужик". А ненависть твоя на другое потратится. Какая же цена ей, когда умирать не умеешь? – Ну, это не всякий может, – пролепетал что-то сбитый с толку блондин. Проплыли немного молча. Бывший герой начал сильно грести веслом. Видно, ему хотелось что-то еще сказать, чем можно было перебить свое недовольство. – Ты себе подумай, Айзава, как это народу смотреть на такое позорище. Он надеялись на их всех, как я Мирио, а оно вон выходит – "дед, перевези"! – Да, – сказал брюнет. – Сколько лет их учили, ты подумай, Яги. А они убегают. Вот он и говорит теперь, что же это вы, говорит, делаете? Стойте бежать! Чем дальше вы убегаете, тем больше крови прольется! И не только вашей, геройской, но и материнской, и детской крови. – Не знаю, как ты, Шота, – сказал Тошинори, – а меня бы с Китаками или с Абукумы не только Все за Одного, а сам нечистый бы не выгнал, прости господи, не у ночи будь помянут. – Легко сказать, а вот увидели бы вы этих Ному! – оправдывался мой друг – Тенья. – Ну и что же? – перебил его Шота очевидно, не имея никакого желания выслушивать нас. – Сколько они вас там могут убить, те Ному? Все равно вам же придется их уничтожать, не мне. Я свое отвоевал. А вот Тогата на Кохин-Голе, слышали, что сделал с теми, как их?... Ному, – разгневался мужчина. – Человеческая душа молодецкая сильнее любого Ному! Была, есть и будет! Как в песнях о Всемогущем поют: "Где прошёлся Всемогущий - кровавая речка". О! Вот был герой! Я не выдержал дальше их разговоров, – так трудно было мне его слушать. В этот момент он показался мне жестоким и несправедливым мужиком. – А разве вы думаете, что нам не трудно? Разве вы думаете, что боль и сожаления не раздирают наши души, не пекут нас адским огнем? – простонал я ему в самые глаза. – А что мне думать? – посмотрел на меня блондин. – Думайте вы. Жизнь-то ваша уже, а не мое. Только я так скажу вам на прощание. Не с той бутылки наливаете. Пьете вы, как вижу, сострадание и скорби. Напрасно пьете. Это, ребята, не ваши напитки. Это напитки бабьи. А герою надо напиться сейчас крепкой ненависти к врагу и презрения к смерти. Вот ваше вино. А сожаление – это не ваше занятие. Жаль подтачивает человека, как тот червь. Побеждают гордые, а не сердобольные! – сказал Яги и умолк. Он выразил, наконец, свое мнение. Это была его правда. Он стоял на корме с веслом, строгий и красивый, и смотрел вперед поверх нас. В это время дальнобойный снаряд упал возле нас в Кисо и поднял вверх большой водяной столб. – Ого!.. Рыбы поглушит в реках! – послышался голос Айзавы. – Теперь поглушит, – сказал Тошинори. – В позапрошлом году и подохла от удушья, а сейчас Лига высадит гранатами дотла. Опустеют, пожалуй, и реки, и все на свете. Приехали. Лодка мягко уткнулся в речной песок. Я вышел из лодки на берег абсолютно опустошен и вместе с тем какой-то будто совсем другой, новый. Я как будто утопил в Кисо и сожаление, и тоску, и отчаяние отступления. Я оглянулся. За Кисо горело. И красное огниво пожара как-то по-новому осветила мою душу. Невыносимый огонь прожег меня насквозь. На секунду мне показалось, что кинься я сейчас назад в Кисо – и вода бы расступилась передо мной. Этого я, ребята, никогда не забуду... – Прощайте, Тошинори. Простите нас, что не усмотрели вашу старость, – сказал я, задыхаясь. – Мы вас никогда... – Иди, не крутись перед глазами, – сказал он, даже не посмотрев на меня. По сухому тёмному его лицу текли слезы и падали в Кисо. – Вот, друзья мои, и все. Вот и весь секрет, – сказал Бакуго и закурил сигару. Все в землянке вздохнули. – Сейчас я Герой №1 в Японии. Много я уничтожил злодеев, что и говорить! Много пострелял в наступлении и руками голыми подушил много. Иногда бывало так, что скучно делалось от хруста злодейских костей. И сам попадал в знающих не раз. Но, где бы я ни был, как бы ни гудели вокруг меня враждебные вихри, им никогда уже не затушить того огня, который высек из меня когда-то в лодке Тошинори Яги... Что наша жизнь? Что наша кровь, когда страдает вся наша земля, весь народ? – голос героя зазвучал, как боевая труба. – Я, ребята, в бою сторукий, умноженный стократ на гнев и ненависть!... Да. – Изуку улыбнулся. – А все же ничего в мире я бы так не хотел, как после войны поехать на Кисо к Яги и... – И сказать ему, что он ошибался, товарищ Герой номер один. Мое почтение! Ну как? – послышался со стороны дверей льстивый голос Кацуки, уже с полчаса как приехал на фронт и вошел в штаб. – И поклониться деду Платону в ноги за науку, - сказал Изуку Бакуго, будто и не услышав совсем блондина. Стало тихо. Никто не двигался, казалось, все герои были еще мыслями на Кисо. – Нет, не поклонитесь вы Тошинори Яги, - вздохнул молодой герой. Все обернулись. Это был Шинсо Хитоши. Он стоял в самом углу штаба. Он был как-то особенно взволнован. – Тошинори Яги, уже нет живого, – сказал фиолетововолосый. – Вот как вы ушли в лозы, через час прибежали выходцы из Лиги. Долго били его за вашу переправку, хотели убить, а потом был приказ немедленно переправиться на другой берег. Ну увезли. Насели их до отказа. Выплыли на середину Кисо. Тогда Тошинори и говорит: – Шота, прости меня! – Бог простит. – Во второй раз! – Бог простит. – Прости третий раз! – Бог простит. – Прости и ты меня, Яги, –сказал Айзава – Бог простит. – Во второй раз! – Бог простит. – В третьей раз! – Бог простит. И в третий раз как вынули они весла, и как прыгнули на правый борт, и перебросили лодки. Все утонуло – и пулеметы, и враги, и герои. Один только я выплыл на наш берег. – А кто же ты? – тихо спросил капитан Изуку – Я внук Айзавы. Я сидел на второй по веслам... –Встать! – скомандовал зеленоглазый. Все встали. Целую минуту семья героев стояла молча. Носитель Один за всех был бледен и торжественнен. Он стоял с закрытыми глазами. Затем на мгновение он встал на одно колено, и все последовали за его движением. – Готовы к бою? – спросил Бакуго и вырос перед про-героями, как Яги на Кисо. – Готовы на любой огонь!!! Тихо стало в штабе. Тихо и на позиции. Только далеко на горизонте качался в небе огненный знак прожектора.