maybe it's a habit, maybe it's a sin.

с розарией они видятся, как по расписанию, хотя никогда в общем-то и думать не смеют о договорённостях. это больше на инстинктах. ноги кэйю несут в таверну автоматом, привыкшие уже там находить усладу и успокоение в чужом плече. не в том, правда, которого хочется действительно и отчаянно-грязно. он жмётся ближе, отыгрывает обольстительный смех, контрастно стреляет холодом взгляда в сторону барной стойки и на секунды просто застывает на месте. розария ему не мешает. иногда позволяет наслаждаться себе представлением — падкость на всё вдавленное в землю и распотрошённое изводить в себе бесполезно. позже она обязательно закончит чужую рваную — больше неосознанную — работу. когда кэйа будет раскинут перед ней пейзажем безысходности, когда будет пробовать шептать её имя, будто в бреду, перекатывать на языке, подмазывать стонами. розария позаботится о нём этой и следующей ночью, правда, в немного другом — по-вязкому постыдном — ключе, нежели том, которым руководствовалась раньше. /// розария ещё в первый раз замечает неприкосновенность и словно ангельскую святость кэйи в отношении нерадивого мастера. потом уже проговаривают, что о дилюке у них негласное правило. что о дилюке у них нервное молчание, натянутое терновым венком. в итоге о дилюке у них не принято — даже вскользь и мимолётным придыханием. ему так легче отдаваться: не думая, не воображая и без угрызений совести. розария же начинает наслаждаться тем, что любит всё податливое; всё, что можно разрушить и собрать воедино парой ударов по правильным местам. на этом, собственно, и сходятся. после кэйа её учит о своём детстве и отрочестве — вязким подчинением и ломкостью запястий. она его — о пропущенных песнопениях и ночных свиданиях — гранатовыми следами по плечам и шее. иногда они предаются поцелуям. те, будто в насмешку, колются ледяным вальсом искупления по внутренностям, но им это в целом и нужно. морозность отрезвляет; даёт ощутить сладость смертности. сквозь месяцы о дилюке у них всё ещё негласное правило, но шаткое и разморённое. кэйа всё порывается рассказать глубже — и об отрочестве, и о благосклонной жалости царицы над его распаянным сердцем. у розарии сквозь месяцы всё ещё дистанция. чёткая грань, рассекаемая «я не давала разрешения». розария не то чтобы боится — привязанности, увлечённости, слияния — просто подпускать не привыкла и не собирается. /// в этот вечер вино вяжет язык по-другому, осоловелые взгляды капитана становятся разморённей, и розарии — обычно безучастной — становится до страстности мятежно; будто что-то, давно забытое и упокоенное тайной между кромками сосудов вен и мышцами, готовится вырваться наружу. в этот вечер у кэйи скрипучим инеем по горлу прорывается: «дилюк». отвыкшее горло хрипит, харкается кровью, спина в отместку наливается шестым следом от кнута. после — спрашивает: — ты же помнишь, сколько потребовалось времени, чтобы я перестал звать? розарии гротескно хочется рассмеяться. раз колесо снова запускается, значит, вся вечность. — сделай это ещё раз, — жмётся к бедру доверчивым и надломленным, — проведи через ад, чтобы выйти чистым. спровади кару прямо сюда, — и тычет себе на место сердца. потом обречённостью путаются «спаси», «искупи» и «не дай возвратиться». рассказывается о первом здоровом разговоре, о первом касании не сквозь формальность ткани. розария метелью сожалений готовится выбить из него все признания; с негласной договорённостью хочется сделать так же. всё же, стены медленно оттаивают. в погоне за вкрадчивым успокоением на двоих этот аспект пропускается. /// в их следующие встречи они больше говорят. говорит, вообще-то, больше кэйа. сначала — с надрывом и смущением неблагодарности. потом обещает научить её большему своим беспрекословным и полностью отдающимся. обещает подстроить под себя, свой идеал, будто ломаться самому — некуда; будто если провести острым по коже с неровностью в миллиметр — откроется гнойник мягкого и тяжело хранимого. так розария узнаёт, что его инсомния больше припадочна, чем хронична. узнаёт, что в редких снах кожа окрашивается в красный, и перед глазами маячит вырванный с корнями город. что ставится выбор: следовать за сердцем или предназначением. что он всё ещё не решается хотя бы встать. розария не берётся говорить прямо, что правильно. лишь направляет дегтёвым шёпотом в ухо и перетянутым узлом чести, толкает к краю, заставляя принять своё всячески отвергаемое значение, что скребётся за рёбрами. ей кэйю жалко даже больше, чем себя: его просроченные обещания и сомнительные ориентиры за него переменил единственный, кто может быть действительным и правильным. ей кэйю жалко, поэтому она берётся руководить его жизнью даже тут. ему, кажется, от розарии больше ничего другого и не нужно. — ты хочешь верного пса или любовника? — практически срывается с морозных безответностью губ.