Перелом

Выстрелы, пламя, крики, звон мечей и сабель. Треск рушащейся стены и резкая, мучительная боль в плече. Чувство собственного бессилия и гнев, беспощадная ярость из-за неспособности что-то изменить. Сэр Крокодайл усилием воли выдернул себя из пучины слишком похожего на кошмар сна, не открывая глаз и не подавая никаких иных признаков пробуждения, прислушался, оценивая ситуацию, и лишь потом сел на постели. За высоким стрельчатым окном разгорался рассвет, вокруг царила тишина, случающаяся в «Рэйн Диннерс» только в это время, когда посетители знаменитого казино уже разбрелись по домам, а рабочие, приводящие территорию в порядок, ещё не вышли на свои места. Крокодайл медленно встал с кровати, добрался до секретера и открыл встроенный бар, налил себе бокал красного молодого вина и медленно выпил, почти не чувствуя вкуса. Он не имел пагубной привычки начинать день со спиртного, но сегодня его слишком выбил из колеи приснившийся сон. Напомнивший о том, что так старательно — и успешно — забывалось более десятка лет. Ему давно уже не снились сны о тех временах, когда его не звали ни Сэром, ни героем, ни таинственным Мистером 0, да и претенциозное «Крокодайл» частенько сокращали до панибратского «Крок». Временах, когда он, даже не мечтая о титуле одного из шичибукаев, был частью странной, дружной, неправдоподобно огромной семьи. Временах, оставшихся лишь в тех закоулках памяти, которые не хочется посещать без действительно весомого повода. Неожиданно шрам на лице заныл, будто давая тот самый повод, и Крокодайл зло стиснул зубы, осознавая. Годовщина. Ровно девятнадцать лет с того дня, когда он покинул команду, поставив перед собой новую, принципиально иную цель. Крокодайл потёр культю, оставшуюся вместо левой руки, вернулся к кровати и принялся застёгивать сложные крепления золотого крюка, в последнее время заменяющего ему конечность. Нахлынувшие воспоминания — мучительные, болезненные, совсем не желанные — сопровождались, вместе с тем, странной ноткой сожаления. Он был счастлив в то время, когда ещё мог называть себя пиратом Белоуса. Молод, глуп, наивен, но всё же безумно счастлив. Крокодайл прекрасно помнил жгучую боль от татуировочной иглы, исследующей тыльную сторону левой ладони, но ещё лучше он помнил сопровождающую эту боль радость. Чистый, ничем не замутнённый восторг от доверия, принятия, будто тайного ритуала братания, так непохожего на всё, с чем Крокодайлу доводилось сталкиваться раньше. Молодость. Глупость. Наказанная достаточно жестоко, чтобы запомнить этот урок навсегда. Не доверять. Не привязываться. Подчинённые — лишь инструменты для достижения цели. Не накама и уж тем более, не семья. Эти правила были написаны болью и кровью самого Крокодайла, и нарушать их он не собирался. Его организация — Барок Воркс — была просто идеальна в этом плане. Верные, слепые, полностью послушные его воле пешки, сильные, исполнительные, обманутые офицеры и умный, проницательный, исключительно опасный и коварный ферзь. Точнее, королева. Мисс Оллсандей. Нико Робин, по прозвищу Дитя Дьявола. Ей Крокодайл тоже не доверял, и уж тем более не собирался к ней привязываться, вот только превратить её в послушную фигуру так и не получилось. Она слишком много знала и явно могла выяснить даже больше, но так как именно её знания были нужны Крокодайлу, с этим приходилось мириться. Впрочем, ничто не мешает ему пожертвовать ставшую слишком сильной фигуру, когда та исполнит своё предназначение. Будто отозвавшись на его мысли, тихонько скрипнула дверь и в комнату вошла Мисс Оллсандей. — Вы уже проснулись, Сэр? Что-то случилось? — в её голосе не было настоящего удивления, лишь мимолётное, будто вежливое любопытство. Крокодайл внезапно поймал её взгляд — интерес? насмешка? — и вдруг остро ощутил несовершенство собственного образа: полуобнажённый, всё ещё растрёпанный после сна... Выглядящий явно не так, как следует выглядеть тому, чьи приказы не стоит оспаривать. — Так что же разбудило вас в этот неурочный час, Сэр? — повторила свой вопрос мисс Оллсандей, и цепочка выросших в стене рук быстро передала Крокодайлу его брюки. — Дурной сон. То, что этот ответ был стратегической ошибкой, Крокодайл понял даже раньше, чем отзвучало последнее слово. К сожалению, переиграть ситуацию уже было нельзя. Мисс Оллсандей услышала то, что её заинтриговало, а значит, она приложит все усилия, чтобы вызнать подробности. — Дурной сон, Сэр? — рубашку Крокодайлу она подала уже самостоятельно, не прибегая к помощи способностей фруктовика. — Говорят, если рассказать о приснившемся кому-нибудь, сон уже никогда не вернётся. — Говорят? — Крокодайл криво улыбнулся, позволяя ей завязать его шейный платок, и вдруг резко спросил: — И что, этот способ работает? Перестали ли вам сниться горящие берега Охары? Этот ответ стратегической ошибкой не был. И всё же Крокодайл испытал некоторое сожаление о сказанном, когда лицо мисс Оллсандей — действительно прекрасное, Крокодайл не мог не признавать этого, лицо — превратилось в ледяную маску. Это сожаление, подстёгиваемое странными, непривычными и неприятными эмоциями, заставило его резко нахмуриться и отвернуться, накидывая шубу. — К сожалению, у меня не было возможности проверить эту теорию, Сэр, — размеренно произнесла тем временем мисс Оллсандей. — Мне не с кем было делиться снами. Впрочем, я готова доверить их вам, при условии, конечно, что вы ответите мне взаимностью.

***

Нико Робин, чуть прищурившись, смотрела на своего нанимателя. Опасный хищник, безжалостный убийца, бесчестный манипулятор. Человек, который, не задумываясь, уничтожит её, как только она исчерпает свою полезность. Он привлекал её — она умела это признать — почти так же сильно, как тайны Понеглифов. Она готова была многое отдать за возможность разгадать его, узнать все секреты его прошлого, с полным правом и понимаем прочесть летопись шрамов на его теле. И вот теперь, похоже, она подобралась достаточно близко к чему-то действительно важному, ведь раньше он никогда не опускался до настолько бесчестных ударов по своей первой помощнице. Напоминание об Охаре оказалось действительно мучительным, отозвавшись болезненными ощущениями где-то в районе сердца, и всё же Робин с трудом скрывала торжество. Торжество исследователя, всё ещё далёкого от своей цели, но наконец-то нащупавшего верный путь. Мистер 0, а точнее, Сэр Крокодайл — о, это сладкое чувство причастности к тщательно охраняемой тайне — скрывался от неё даже старательнее, чем от любого другого существа в этом мире. Открыв имя и внешность, к своей сущности он её не подпускал, полагая — и вполне справедливо — что одна-единственная поблажка, любое проявление слабости подарит ей ключ, способный открыть дверь в его душу. И неожиданно злые, жестокие слова оказались той самой слабостью. Робин задумчиво нахмурилась, рассчитывая выгоду такого подхода, и так и не дождавшись ответа на своё предложение, начала говорить. Следя не столько за смыслом повествования, сколько за едва заметной, но всё же явственной реакцией слушателя на него, она расцвечивала рассказ нужными тонами и оттенками, добавляя никогда не существовавших в её памяти подробностей, тщательно отмеряя эмоции и их проявления. Огонь? Да. Выстрелы? И снова в точку. Крики мирных жителей? Нет, мимо, лучше опустить. Бессилие? Желание и неспособность всё изменить? Стопроцентное попадание.

***

Крокодайл слушал тихую, бесстрастную и в то же время болезненную исповедь и испытывал... неловкость? Ещё ни разу Мисс Оллсандей — нет, Нико Робин — не проявляла такой пугающей откровенности, болезненной, мучительной, одновременно отталкивающей и привлекательной. На мгновение Крокодайлу почти захотелось рассказать ей о том, с чего всё началось. — Та битва, — мог бы сказать он, — неожиданно оказалась одной из самых тяжёлых на памяти тогда ещё совсем юного Крокодайла. Противники — большая, уверенная в себе и своём превосходстве разбойничья шайка — отказались принять силу команды Белоуса на веру, выбрав битву. И сражались точно стая крыс, загнанных в угол: отчаянно, зло, не гнушаясь никаких методов, стараясь ударить в спину. Узкие кривые улочки, изученные этими ублюдками лучше, чем собственные пять пальцев, давали им немалое преимущество. И в итоге, несмотря на убедительную победу, команда Белоуса понесла потери. Несколько накама Крокодайла погибли, многие получили тяжёлые ранения, да и сам он как раз сидел возле дома старосты, временно отданного на нужды команды, ожидая, пока судовой доктор закончит с другим пациентом и зашьёт ему рану на плече. — Мы вам так благодарны, вы просто спасли нашу деревню! Но нам нечем вам отплатить… Крокодайл прекрасно знал, что последует за этими словами. Спокойное уверение, что простой благодарности вполне достаточно, флаг с крестом и усатым черепом, развевающийся над деревушкой, знаменующий, что отныне эта территория оберегается Белоусом. И дальнейший путь. Так было уже не раз. Но впервые Крокодайл испытал по этому поводу гнев. Гнев на бессмысленные, ничем не окупающиеся жертвы, на вот эту снисходительную щедрость, лишающую команду добычи и власти. Татуировка на тыльной стороне ладони почему-то немилосердно зачесалась, и Крокодайл раздражённо потёр её. Будто пытался стереть вовсе. В тот раз он ничего не сказал. Доктор вызвал следующего пациента, которым как раз и оказался Крокодайл, быстро и ловко зашил ему длинную рану, перечеркнувшую плечо, и отправил отдыхать. Он тогда послушался, постаравшись выкинуть из памяти и услышанный разговор, и вызванные им эмоции, необычные и будто чуждые, слишком конфликтующие с привычным и правильным уважением к Отцу. Следующая вспышка гнева случилась спустя пару месяцев. В тот раз они попали в западню. Нет, не так, они влезли в западню. Самостоятельно. Добровольно. Дозор, пользуясь тем, что Белоус действительно дорожит своей репутацией защитника этих деревень, организовал ловушку, надеясь разом раздавить всё растущую и становящуюся опасней день ото дня команду — семью — Белоуса. У них, конечно, ничего не получилось. Феникс Марко, привычно вылетевший на разведку, заметил судна противников гораздо раньше, чем те — пиратские корабли. Да и дочка старосты одной из деревень, явно когда-то сильно впечатлённая залихватскими усами, а может и иными качествами Висты — командира недавно сформированного, пятого дивизиона — сумела связаться с ним по Ден-Ден Муши, предупреждая о засаде. И хотя трагических последствий удалось избежать, Крокодайл испытывал раздражение, думая о том, что они мчались через половину мира только для того, чтобы... От размышлений его отвлекли несколько знакомых голосов, доносящихся из кают-компании. Эмоциональность происходящего разговора интриговала, и Крокодайл, стараясь передвигаться как можно незаметней, подобрался поближе к приоткрытому иллюминатору. — Мы всё равно должны вмешаться. Некоторые из этих дозорных хуже любых пиратов, — в голосе Висты звучал гнев, обычно ему совсем не свойственный. — Вот так соваться в очевидную ловушку? — Марко сохранял свою знаменитую рассудительность, традиционно помогающую ему справляться с сотнями накама, не слишком-то склонных к продуманным действиям и компромиссам. — А ты предлагаешь бросить деревню на произвол судьбы? Все эти дозорные здесь из-за нас. Они ждут нас! Ты представляешь, что будет, когда они поймут: мы не объявимся? — Лучше, чем ты думаешь, йой, — Марко, будто и не обратив внимания на нападку, обратился ещё к одному участнику совещания: — А у тебя какие мысли по этому поводу, Джоз? Крокодайл не услышал ответа — один из самых больших и грозно выглядящих командиров дивизиона находясь на корабле всегда говорил очень тихо, будто стесняясь не вполне соответствующего своей внешности голоса — но торжествующая реакция Висты не оставила сомнений: самоубийственное мероприятие стало ещё вероятнее. — Мне тоже это не нравится, — Сатч, корабельный кок, немногим ранее Висты ставший командиром одного из дивизионов, задумчиво помолчал и вдруг резко добавил: — Но бросить полагающихся на нас людей на произвол судьбы мы не можем. — Отец? Что ты скажешь? — Глупо соваться в раскрывшуюся ловушку, — громкий, будто грохочущий голос Белоуса успокоил Крокодайла, начавшего уж было сомневаться в адекватности происходящего, но тут же всё испортил: — Однако бросить полагающихся на нас людей — не только глупо, но и бесчестно. Мы сделаем то, что должны, но сделаем это по-умному. — Эй, Крок, ты подслушиваешь что ли? Совсем спятил? — совершенно не вовремя появившийся рядом накама так и не дал Крокодайлу услышать, что же задумали командиры с Отцом, оставив его в неведении до самого вечера, наряду с остальной командой. Вечером же... Вечером все бурно радовались хитрому плану, возможности потрепать нервы Дозору, грядущей весёлой схватке. Крокодайл же недоумевал и злился, не понимая, почему их командир, их Отец рискует своей командой для защиты абсолютно посторонних людей. В конце концов, то, что над деревней развевается флаг с белоусым черепом, не делает её жителей частью команды, кем-то, ради кого можно умереть. Впрочем, Крокодайл осознавал, что говорить всё это вслух бесполезно. По крайней мере, пока что. Поэтому он покорно следовал плану со всеми, полный стремления во что бы то ни стало выжить, а вовсе не защитить. Пожалуй, впервые Крокодайл сражался, ничуть не упиваясь боем. Осознание бессмысленности, ненужности, очевидного вреда этой схватки обескураживало, отвлекало, не давая биться с полной силой. Он больше защищался, чем атаковал, отступая чуть чаще, чем это было необходимо, избегая схваток с теми, кто мог оказаться слишком силён. Он будто наблюдал за боем извне, не желая участвовать в нём так, как раньше — в полную мощь, со всей отдачей. Впрочем, ни один из накама, похоже, не разделял его неуверенности, и дозорным вскоре пришлось отступить. Победа праздновалась шумно, буйно, радостно, и Крокодайл понял, что сейчас не время высказывать свои сомнения. Вместе со всеми он пил вино, вместе со всеми славил Отца и командиров, и хитрый план, приведший к относительно лёгкой и бескровной победе. И всё же в сознании Крокодайла всё больше крепла уверенность, что всё происходящее — совершенно неправильно. Что пираты должны вести себя не так. Что будь их поведение иным — и жертв было бы гораздо меньше, а добычи больше. В голову пришла шальная мысль, что будь он капитаном команды, он не допустил бы ничего подобного. Будь он капитаном, его команда всегда получала бы свою долю золота и драгоценностей, вина и славы, не нуждаясь в такой эфемерной, ненадёжной, совершенно бессмысленной награде, как человеческая благодарность. Будь он капитаном, и Дозор даже не думал бы пытаться поймать его в западню, ведь он не допустил бы существования столь очевидной слабости у себя. Будь он капитаном... Эта мысль — лихая, безумная, очень опасная — засела в сознании Крокодайла, накрепко завладела его вниманием, приводя к странным, парадоксальным выводам. И став лишь сильнее за ночь, вынудила Крокодайла действовать. Возможно, слишком поспешно. Нет, он не собирался поднимать бунт. Наверное, даже не слишком-то хотел забирать власть у Отца, уважение к которому, несмотря ни на что, всё ещё перевешивало в нём все остальные эмоции. Крокодайл просто желал убедиться, что он не один понимает неправильность происходящего. Вот только люди, услышавшие его вопросы, восприняли всё совсем иначе. Разгоревшийся конфликт — глупый, нелепый, не имеющий отношения к истинным намерениям Крокодайла — быстро перешёл в ту стадию, когда исправлять уже было что-то поздно. Да Крокодайл уже и не хотел ничего исправлять: разгорячённый спором, взбешённый чужим непониманием, он перестал себя контролировать, идя на поводу у эмоций, а не у разума. И когда кто-то полупрезрительно хмыкнул «успокойся, молокосос, не тебе бросать вызов Отцу», он не нашёл ничего лучшего, чем ответить: — А кому я могу бросить вызов? Тебе, может? Крокодайл чувствовал, как всё летит в тартарары, как к морскому дьяволу катится привычное, понятное существование, как с тонким звоном безысходности осыпаются осколки прошлой жизни. — Можешь попробовать бросить его мне, йой, — раздался спокойный голос откуда-то из-за спины Крокодайла. — Если тебе так уж хочется это сделать. Крокодайл медленно обернулся, прекрасно зная, кого увидит. Феникс Марко. Старший помощник капитана, командир самого первого дивизиона, один из лучших бойцов команды. Воцарившаяся вокруг тишина действовала на нервы. Крокодайл подмечал каждый шорох, каждый скрип, каждое неловкое покашливание. — Эй, Крок, да брось ты, — неуверенно произнёс один из только что активно спорящих с Крокодайлом людей. — Ну сморозил глупость, бывает. Рома, небось, перепил вчера. Брось. И почему-то это подтолкнуло Крокодайла к очередному опрометчивому решению. — Пусть будет так. И если я сумею победить, то займу твоё место. Феникс удивлённо приподнял одну бровь, но всё же кивнул, явно ничуть не сомневаясь в грядущей победе. Сдаваться без боя Крокодайл не собирался. И плевать ему было на то, что Феникс опытней, что он старший помощник, что он почти бессмертен. Если получится его победить, престиж Крокодайла в команде резко вырастет, совсем не так, как если бы он на самом деле бросил вызов Отцу. А значит, победить попросту надо. Без всяких «если». Феникс дрался двумя лёгкими мечами, одинаково свободно владея обоими, в то время как Крокодайл предпочитал тяжёлую саблю, и это ставило его в совсем не выгодное положение, но отступать из-за этого он не собирался. Поверх наруча, обычно защищающего его левую руку, он намотал плащ, плотная и тяжёлая ткань которого вполне могла остановить лёгкий клинок даже сама по себе, и встал в боевую позицию, демонстрируя, что да, он готов сражаться. И отшатнулся под натиском невероятно быстрого, явно настроенного на мгновенную победу противника. Поединок оказался невероятно сложным, сложнее любого, в котором когда-либо доводилось участвовать Крокодайлу. И всё же он держался, успешно защищаясь, а иногда и контратакуя, пробуя одну уловку за другой, пытаясь выискать уязвимые места противника. И, увидев одно такое, ринулся в атаку со всей возможной стремительностью, уверенностью, надеждой. И опрометчивостью. Уязвимость оказалась ловушкой. Феникс легко, явно на это и рассчитывая изначально, захватил саблю Крокодайла правым мечом в клинч, тут же нанося удар левым клинком. Крокодайл, вскинул руку, защищаясь от него. Он был уверен, что наруча, укреплённого плащом, хватит, что сейчас его оружие выскользнет из захвата, и можно будет вновь броситься в атаку, в надежде, что ситуация ещё переломится, что противник ошибётся, что ещё есть шанс победить, но всё пошло совсем не так. Меч — лёгкий, одноручный, удерживаемый не ведущей рукой меч — прошёл сквозь плотную ткань и металл так, будто их не существовало вовсе. И практически так же он прошёл сквозь руку Крокодайла. Боль почему-то задерживалась, позволяя во всех подробностях рассмотреть происходящее, ещё не понять, не прочувствовать, но увидеть падающую кисть руки — ту самую, с татуировкой — и кончик меча, приближающийся к лицу. Крокодайл почти успел отшатнуться назад, почти успел вскинуть саблю. Но тут в глазах потемнело, и сознание милосердно покинуло его, так и не дав ему осознать тот мучительный факт, что даже если он выживет, отныне его ждёт судьба калеки. В себя он пришёл в доме деревенского старосты. Люди, не знающие, кто и по какой причине на самом деле ранил Крокодайла, ухаживали за ним со всей старательностью, как за одним из своих спасителей. Отдавали лучшую еду, всей деревней покупали дорогие, редкие лекарства. Дочка старосты — та самая, влюблённая в Висту — просиживала ночами напролёт, сбивая то и дело поднимающуюся температуру и не давая ранам вновь воспалиться. Ну а когда он всё же встал на ноги — спустя долгие дни почти безнадёжной борьбы — местный кузнец сковал ему самый первый, ещё несовершенный и жутко неудобный крюк, заменивший руку Крокодайла и, в конце концов, ставший его в некоторой мере визитной карточкой.

***

Крокодайл встряхнул головой, отбрасывая воспоминания, криво улыбнулся, представив вероятную реакцию Мисс Оллсандей на все эти откровения, и мягко произнёс: — Я не помню, что мне приснилось. Он был уверен, что она не верит ему ни на белли, но он и не нуждался в её вере. Достаточно было того, что она прекратила расспрашивать. Хотя бы пока что. А значит, можно было действительно вновь попытаться забыть все эти события, когда-то переломившие судьбу Крокодайла. Забыть их так же, как и тот странный факт — об этом он узнал спустя несколько лет после всего произошедшего — что свои мечи Марко оставил на том самом берегу, воткнув их в небольшой курган, ставший местом погребения руки Крокодайла. И его права называть себя членом семьи Белоуса.