petrichor

С приходом ветреной осени ручей в Южной части леса совсем разбушевался, призывая своих обитателей к скорой заготовке к зиме, ведь в любой момент волны могли разгневаться и затопить убежище маленьких существ. Их мир, недоступный глазу людей, оживает: по углам своего небольшого поселения Чимин видит то и дело ползающих без остановок жучков и новоиспечённых стрекоз. — Попался! — по ту сторону ручейка доносится писк, на что Чимин вздрагивает в плечах: его друг, назначенный главным за территорию последнего сбора урожая, вскидывает вверх свою сжатую ладонь, взмахивая крыльями. Святые нимфы, только не это. Чимин тут же даёт дёру по мокрым камням, наперегонки с ветром. Ему, фее, хочется надышаться последними отголосками лета — и так все солнечные месяцы трудился в садах людей, взрастая новые сорта. Прародительница всё ругает его, не замечая в юном создании страсть к свободе и всему неизвестному. Столько всего можно открыть для себя за Южной границей… Возможно, там воздух с привкусом мёда, трава синяя и растёт вверх тормашками, а камни лежат на деревьях? По крайней мере, именно такие сны Чимин видит ночами под симфонию ветров, несущихся прямиком из далей неизвестности. Свежая роса мягко обволакивает голые ступни, от природы своей мягкие и несвойственные повреждениям. Когда чувствительные крылья перестают ощущать острые порывы воздуха, фея приземляется на первый попавшийся сучок, оглядываясь по сторонам древесными глазками. Деревья приветливо шелестят, скидывая листья, бережно окрашенные проказниками — древесными духами — в цвет августовского солнышка. Воспоминания о летних деньках заставляют трепетать крылья за спиной, создавая тихий перезвон, а воздух словно вновь пропитывается запахом только-только раскрывшихся диких ромашек. Там, в нескольких милях от их ручья, цвели прекрасные стебли этих цветов, которые людские детишки бережно собирали, скрепляя в венки или прямо так вплетая в свои волосы. Чимин вспоминает, как он с друзьями находил один такой забытый под деревом и наложил на него свои чары, чтобы цветы не завяли, а детвора была счастлива на следующий день обнаружить такое чудо. Вообще, люди для Чимина очень странные существа, и он бы не стал так хлопотать над садами этих великанов, если бы не Прародительница, раз за раз повторяющая, что феи созданы для прислуживания природе и людям — но им, конечно же, во вторую очередь. Попадаться на глаза великанам тоже не стоит: ходят легенды, что лесные духи после такого навлекут беду на весь род оплошавшейся феи. Чимин вытягивает руки вверх, потягиваясь и вдыхая влажный воздух, носик-пуговка кратко морщится, а губ срывается довольный, но в то же время уставший всхлип. Хотелось сидеть вот так и ничего не делать всю оставшуюся долгую-долгую жизнь. Фея подгибает ноги под себя, замечая рядом ползущую гусеницу, не желая ей мешать: всё-таки их род в несколько раз больше всяких насекомых. — Ох, малышка, ты тоже отстаешь от графика? — мягко напевает Чимин, проводя ладонью по гладкому туловищу гусеницы. Вообще, ей давно пора бы закутаться в куколку. — Понимаю, понимаю. Он фыркает, когда гусеница смотрит на него с секунду, словно на идиота, шевеля усиками, и тут же уворачивается от феи, уползая в другом направлении. — Зануда. Фея припоминает, как друзья пару зим назад пытались ухаживать за божьими коровками, словно как люди за домашними животными, но и с этой задачей не справились в силу своей неопытности. Чимину тоже хотелось однажды обзавестись каким-нибудь жучком, чтобы не одиноко в своём пне было жить, но он боится однажды увидеть так и не проснувшуюся от спячки букашку. Да уж, Хосок тогда целый месяц ему плакался о своей потере. Ну не способны они, феи плодородия, ухаживать за кем-то, кроме растений. Чимин со вздохом встаёт, отряхивая своё желтоватое одеяние, и протискивает через густую траву, глазами-щелочками выискивая знакомую тропинку. Та находится сразу, стоит разочек вспорхнуть на уставших крыльях и разглядеть всё сверху. Скоро стебли травы сменяются ножками высоких грибов, первых в этом месяце. Чимин нашел это местечко после первых тёплых дождей и с тех пор иногда приходил в одиночестве, чтобы просто подумать о своей «жестокой-жестокой судьбе феи», как любит выражаться Хосок. Чимин высматривает нужный, его самый любимый и большой, гриб и слегка подпрыгивает от радости на носочках, семеня к тому самому. Только вот выглядит как-то не так сегодня его «место самобичевания». Рыжая шапка уже прогнута под чем-то весом, но снизу и издалека Чимин видит только чью-то тёмную голову. Сердце сильнее стучит от любопытности, поэтому фея крадется среди опавших листочков, заинтересованно приоткрывая губы. Но и через полминуты неизвестный гость не уходит. Чимин, чуть заикаясь и наконец подойдя максимально близко, кричит: — Эй, бабочка! — задирает русую макушку вверх, прищуривая блестящие глаза. Разглядеть отсюда что-либо все еще тяжело. На шляпке гриба начинаются копошения, а после показывается ладошка, крепко опирающаяся на гриб. Оу, ладно, это вовсе не бабочка. Чимин вновь заинтересованно топчется, не думая использовать свои крылья. — Сам ты бабочка, — бубнит кто-то сверху, и через секунду в его шоколадные глаза устремляются чужие, чертовски красивые, в цвет новорожденных фиалок или же колокольчиков. Чимин издает по-детски взволнованное «вау», весь светясь и даже не пытаясь скрыть звон своих крыльев. На лице незнакомца лёгкий испуг, а его голубые крылья — Чимин чуть залипает на их серебристый перелив — подгибаются. — Я, вообще-то, фея! Маленькое существо смотрит неотрывно в ответ, пробегаясь глазами вверх и вниз, и легонько ухмыляется. Однако свои крылья так и не расправляет, что не остается незамеченным. Чимин поражается уже в третий раз. Голос этой «не бабочки» — словно шелест осенней листвы, а завораживает сильнее, чем пение лесной нимфы. — Я тоже, — произносит Чимин слишком высоким и радостным голосом, крутится разочек вокруг себя, как бы подтверждая, а в следующую секунду оказывается рядом, опять же на носочках приземляясь на шляпку гриба. Фея у его ног чуть отползает, мнёт свои пальцы, но взгляда не уводит, так же с детским любопытством осматривая неожиданного гостя. Чимин впервые видит настолько красивых фей. Да, они все от природы наделены прекрасными чертами, но это существо… Выглядит как лучшее, что смогли сотворить лесные покровители. Тёмные волосы красиво спадают на светлые глаза, в которых, кажется, океан — о нём Чимин лишь слышал в сказках старейшин. Чужие малиновые губы раскрываются в неловком «а», поэтому фея тут же выныривает из своих мыслей, тараторя: — Меня зовут Чимин, — совершает что-то вроде поклона, взмахивая своими крыльями. Кажется, деревья вокруг в эту же секунду скинули куда больше листьев, а ветер мягко засмеялся. — Я… я Юнги, — следуя традициям, «не бабочка» чуть склоняет голову. Чимин неловко поглядывает на чужие расслабившиеся крылья, такие изящные, что даже дотронуться страшно. — Так ты из зелёных? Юнги встаёт, наконец оказываясь с Чимином на одном уровне глаз, из-за чего второй чувствует неожиданное тепло на щеках. — Да, — мямлит, пропуская через пальцы спутавшиеся волосы, пытаясь оправдать свой небрежный вид. Юнги, очевидно, не знает, что еще сказать, поэтому просто следит за его действиями. — О, а вы… Ты же из голубых, да? — кивает за спину феи, не пытаясь скрыть в глазах восторг. — Я впервые такое вижу. Безусловно, северные и южные обитатели частенько пересекались на двух территориях, особенно во времена «службы» в деревнях людей, но Чимину редко удавалось разглядеть их поближе. Юнги улыбается лишь уголками губ, глядя на горящее лицо Чимина. — Это мой гриб, кстати. — Он не помечен, — тихо смеётся голубая фея. Звук сроду журчанию воды. Чимин кивает, зеркаля чужую улыбку. Ну как бы да, магию свою на него не накладывал, а феи это чувствуют сразу. Ветер с новой силой бьёт по ножке гриба, из-за чего тот опасно наклоняется, чуть не опрокидывая двоих. Чимин испуганно спрыгивает на землю, заранее схватив Юнги под локоть, волоча за собой. — У тебя кожа холодная! — пищит зеленая фея, так и не разжимая ладонь. — Вас здесь что, совсем ничему не учат? Это элементарно, я же из северных, — хмыкает Юнги, давая себя потрогать. — И мне, кстати, пора уходить, — его голос смягчается, и в нём уже слышатся нотки усталости. Чимин наконец отходит, взволнованно глядя на собеседника. — Ох, да, ты же пересёк границу, — фея мнётся, замечая чужой кивок. — А ты вернешься? — Чимин наклоняет голову, улыбаясь и потирая замершую ладонь об свою накидку. — Но это же твой гриб, — усмехается Юнги, вспоминая недавнюю предъяву. — Я разрешаю! Мы же теперь друзья? Чимин вновь смущается, вырисовывая пяткой на земле непонятные узоры, а голубая фея довольно хмыкает. — Боже, ты такой громкий. Нимфы могут нас услышать, и тогда выговора мне точно не миновать, — несмотря на слова, Юнги ярко улыбается. Разворачиваясь в сторону границы, до которой отсюда совсем недалеко, он взлетает над Чимином, заставляя того вновь наслаждаться прекрасными голубыми крыльями, и кричит напоследок: — До встречи, мой солнечный друг. Осенние лучи солнца больше не греют, переливаясь на изумрудных крыльях, но в маленьком сердце почему-то патокой разливается приятное чувство: тёплое, словно июльские семена подсолнухов.

***

Юнги любит холодные порывы ветра, покалывающие замерзшие пальцы. Для него, будучи не только феей плодородия, но и погоды, осень ознаменовала долгие часы работы поверх летних трудов. Самое время помочь яблоням безболезненно сбросить свои плоды, цветам осушить свои бутоны, предварительно отвести каждую пчелку на свою территорию, собирать последнюю пыльцу. Его поселение в разы больше любого из Южной части, а потому с задачами от старейшин они справляются быстрее. Куда быстрее, чем род той «солнечной» феи, которую он недавно повстречал. Юнги с того дня не перестаёт мысленно сравнивать Чимина с маленьким солнцем. Явно беспорядочным и с детскими глазками, но самым настоящим и тёплым солнцем. Когда на горизонте только-только появляются отголоски розовых, подобно бутонам абрикосов, облаков в преддверие заката, Юнги встречает его вновь. День за днём, пока не пролетает сентябрь, а на деревьях не остаётся ни единого зелёного листка. Чимин уже не побаивается близости, в буквальном смысле липнет к его запястьям своими и рассказывает о каждой детали своего дня. А ещё смотрит с некой надеждой в глазах, и это подталкивает голубую фею на ответные рассказы, от которых у Чимина глаза пуще прежнего блестят, а крылья издают тихий звон колокольчиков. Юнги продолжает отмечать для себя всякие мелочи по поводу зелёной феи. Щёки Чимина частенько измазаны в паутинках после ухаживания за новорождёнными травяными паучками. По его рассказам, он чуть ли не единственный, кому доверяют такую работу, пока остальные помогают древесным духам сбрасывать потяжелевшие листья. В некоторые дни Чимин появляется перед ним полностью в белых одеяниях, походя на душистые кувшинки лилий, и хвастается очередными сушёными семенами. — Солнечный, ты по-прежнему такой громкий, — хмыкает Юнги, развалившись на чужих коленях и вдыхая покрасневшим носом морозный воздух. Помнится, с утра их отряд как раз разгонял тёплые порывы ветра, на что Чимин потом долго бубнил, выпрашивая обратно лето. Зелёная фея с интересом рассматривает копну волос на своих коленях и отмахивается с тихим смехом. — Не волнуйся, бабочка. Ничего нам не сделают эти нимфы! — заявляет громко и певуче, как бы подтверждая, что вот, никто только что не выпрыгнул из-за кустов и не наругал их. Юнги облегченно выдыхает, и правда боясь, что его долгие нахождения по ту сторону границы будут однажды обнаружены. Ему бы не хотелось лишиться возможности видеть эту счастливую улыбку на губах цвета земляники и глаза с бушующим интересом; слышать насмешливое «бабочка» и смех, утопающий в нежной ладони. Будь Чимин цветком или какой-нибудь хрупкой букашкой, Юнги потратил бы на него все свои последние защитные чары, без преувеличений. — О! Смотри, опять тот господин Гусеничкин, — доносится сверху хихиканье. Юнги поворачивает голову в указанном направлении, встречаясь взглядом с недовольными усиками гусеницы, которая уже месяц здесь ползает из стороны в сторону. — Иди уже становись бабочкой! — машет ей Чимин, на что гусеница, как и в первую встречу, раздраженно уползает прочь. — Тьфу… Голубая фея улыбается, удобнее переворачиваясь и чувствуя, как мягкая маленькая ладонь осторожно проводит по его крыльям, помогая их не придавить. И для Юнги это первый раз, когда он позволяет кому-либо касаться себя там. — Юнги, а как долго ты был гусеничкой? — Ты!.. Чимин с весёлым криком уворачивается от чужой ладони. — Знаешь, люди такие странные, — продолжает свой изначальный рассказ светловолосый, очевидно впечатлённый недавним посещением людской деревни. — В том доме теперь живёт только хозяин, девушка от него ушла, — зелёная фея ненадолго задумывается, прекращая согревать чужое плечо своей ладонью. — И он забросил всё хозяйство, представляешь? Бедные мои малышки тюльпаны! — Чимин взмахивает рукой, расчёсывая пальцами морозный ветер. Юнги поднимается с нагретых колен и садится лицом к лицу с Чимином, недоумённо приподнимая бровь. — Ну, его можно понять… — начинает голубая фея, но её тут же прерывают. — В каком смысле? — Чимин уставляется на него своими шоколадными глазами, не понимая, как может быть что-либо важнее его сада. — Возможно, сильно её любил? — Юнги чешет шею, всё же подбирая правильные слова. Зелёная фея удивлённо приоткрывает губы, вздрагивая крыльями. Любовь? Прародительница говорила, что феи не могут чувствовать что-либо по отношению к другим. «Так заложена их природа». Феи проживают свои столетия лишь ради себя и великого закона о хранении всего живого. Им не нужны чувства, они не умеют любить себе подобных. Среди новообращенных фей ходят байки о том, что, привязав себя к другому, это станет твоей дальнейшей погибелью. Что же такого приятного и нужного в любви, из-за которой страдают эти глупые великаны? Чимин бы никогда не сказал, что на свете есть что-то приятнее свободы, теплого ветра, родного дома и запаха цветочных полей. Любовь же, судя по словам фей, способная это всё загубить. Значит ли это, что такое проклятие, как любовь, сможет отнять у него даже Юнги? — Но ведь феи не умеют любить, Юнги. Юнги внимательно следит за немного испуганным взглядом и, вероятно, понимает, почему Чимин так отреагировал, знает о легенде. Однако довольно редко, но лично на его территории можно встретить фей-партнёров, и в этом они не видят ничего сверхъестественного и нарушающего лесной закон. Неужели у зелёных фей настолько скучная жизнь? Их ступни касаются друг друга, оставаясь в тепле, несмотря на сегодняшнюю холодную туманность. Через час солнце окончательно скроется, призывая к скорейшему расставанию, а им с каждым днём это даётся всё тяжелее и тяжелее. Неделю назад они пересеклись на винных полях, и, не видясь до этого дня буквально пару дней, Чимин был вне себя от счастья, чуть не задушив вымотавшегося Юнги. Зелёная фея вся светилась рядом с ним, кружась вокруг да около, временами всё же останавливаясь и помогая укладывать лозья в нужном направлении. Юнги было совершенно всё равно, как смотрят на них остальные северные и южные жители, когда Чимин мягко поглаживал его стёртые ладони после тяжелого дня, применяя на нём свои заклинания. Возможно, однажды эти заклинания всё же действовали неправильно, иначе почему голубая фея на такие действия густо краснела и тянулась за новым потоком тепла, пока это не вошло в каждодневную привычку. Они встречали первые проливные дожди вместе. Тогда Чимин жался ближе к нему под листьями лопуха, позволяя Юнги, будучи феей погоды, отгонять от них холодные порывы ветра. Однако это всё равно заканчивалось долгим чиханием, вызывая смех у обоих. Вместе пробирались к границе Южного и Северного леса, над огромными кустарниками, подлетая на перегонки, пока Юнги не поддавался, всё же хватая отстающего Чимина за тёплую ладонь, призрачные ощущения которой всегда присутствовали после расставания. Теперь же Чимин смотрит на него серьёзным взглядом, как бы прося подумать над сказанным, и это заставляет вынырнуть из воспоминаний. Крылья того теперь опущены, подобно тяжёлым ветвям ивы, и Юнги хочет потянуться к ним, огладив изумрудные кончики, ему не нравится видеть дитя солнца таким поникшим. — Неужели боишься? — улыбается игриво Юнги, шевеля своими ногами, тем самым двигая и ступни Чимина. Тот смеётся по-детски, наконец расслабляясь. — Чего же мне бояться? Я всё равно никогда не полюблю, — улыбается зелёная фея, а крылья опять тихо звенят. Юнги хмурит брови. Что-то колючее тут же бьёт обидно в грудную клетку. Однако Чимин продолжает смотреть на него так заботливо и искренне, что в голове зарождаются странные мысли. — Уверен? — Юнги смотрит с вызовом, замечая приоткрытые в удивлении губы. — Мы можем проверить. Чимин подтягивает резко колени к груди, норовя скатиться кубарем с гриба, и вновь тонет в блестящих небесных глазах Юнги. «Любовь губительна для фей» Нет, не хочу. Не хочу терять тебя, Юнги.

***

Чимин с глухим скрипом захлопывает деревянную дверцу своего домика, потягиваясь крылышками спросонья. Вдалеке уже слышится шум и грохот. Прародительница собирает всех в кругу, возвышаясь над зелёными феями и оглядывая каждого поголовно, с особой улыбкой наблюдая за запыхавшимся Чимином. До зимы и резкого похолодания остаётся ровно пару недель, если верить докладам северных жителей. Как только выпадет первый снег, будет запрещено выбираться даже на пару метров дальше своего поселения. Все задачи прошедших месяцев были выполнены, теперь на место трудолюбивых фей придут нимфы а также фамильярные существа, которые позаботятся о лесе ближайшие три месяца. Чимин потухает с каждым днём. Прошёл практически месяц с их последней с Юнги встречи и того разговора. Он приходил к границе несколько раз в неделю, выглядывая и не решаясь перешагнуть на чужую территорию, однако Юнги так и не объявился. Чимин успокаивает себя мыслями, что у северных работы побольше в преддверии холодов, игнорирует мысль о том, что голубой фее просто наскучили их встречи. — Чимин. После собрания его окликает Прародительница, а он так и остаётся на своём месте, только сейчас замечая, что все уже давно разбрелись по своим делам. — Что тебя тревожит, солнце? — её ласковая ладонь ложится на светлую макушку, и Чимин пытается представить прикосновения Юнги. От Прародительницы явно ничего не скрыть. Ещё в первый день встречи с ней, когда на церемонии обращения она выбрала именно его, дитя из подсолнуха, Чимин проникся к ней огромным уважением и с тех пор не смел перечить в чём-либо. Однако тот разговор продолжает мучить маленькое сердце, и с каждым днём копится всё больше и больше вопросов. Чимин вздыхает, чувствуя, как теплеют щеки, усыпанные веснушками, и смотрит из-под чёлки немного нашкодивши: — Прародительница… — мнёт свои пальцы, явно желая сейчас ощутить в них уставшие ладони Юнги. — А что… что значит «любовь»? Он вздрагивает от изучающего взгляда напротив, но, к счастью, не замечает в нём и намёка на недовольство от такой темы. Прародительница не убирает свою ладонь, но сгибается в коленях, заглядывая в шоколадные глаза. Её седые волосы стелятся по самой земле, а одеяние из лепестков роз создаёт тревожный шорох под действием юркого ветра. — Чувство чрезмерного счастья, дитя моё, — её взгляд буквально гипнотизирует, и Чимину даже становится стыдно: его словно видят сейчас насквозь. — Тебе знакомо это жуткое чувство? Когда буквально погибаешь без того, кто тебе нужен? Воздух теперь не пахнет чарующими нотками мёда, как в те моменты, когда Чимин находился рядом с Юнги, слушая неизменное журчание его голоса, топясь в глубине глаз. Теперь не с кем бежать наперегонки по нетронутым полям, пачкая ступни во влажной земле, не с кем провожать беспокойное солнце за далёкий горизонт. Юнги говорил, что был рождён из первой летней росы, а Чимин и впрямь с того момента ждёт лето ещё сильнее, чтобы увидеть это не столь заметное явление природы еще раз. Последний месяц зелёная фея лишь сворачивалась под ворохом листьев в своём доме, не желая слушать ночную симфонию дождя: рядом не хватало его, прижимающего к своему маленькому холодному плечу и шепчущего нужные заклинания. Без Юнги он полностью угасает, теряя бывшую неусидчивость и желание кричать на весь лес о той самой свободе. Юнги и есть моя свобода. Неужели так действует любовь? Когда не хочешь отпускать, подобно птиц в тёплые края. Когда сердце причудливо метается, подобно хрупким бутонам, гоняемым ветром. Если так, то это не жуткое, а самое приятное чувство в жизни, и Чимин не собирается отказываться от него из-за глупых легенд. — Мне знакомо, Прародительница.

***

Юнги невыносимо скучает. Целыми днями погружается в работу со своими друзьями и освобождается лишь под поздний вечер, так и не решаясь вновь пересечь границу. Ему кажется, что Чимин по ту сторону больше не ждёт, не приходит с горящими глазами и трепещущими крыльями. Юнги боится, что и правда напугал его в тот день своими речами. Знал бы Чимин, что это ужасное и опасное чувство Юнги испытывает именно к нему. С самого первого взгляда, первого прикосновения солнечного дитя. Голубая фея влюбилась в его щебечущий голос, не замолкающий ни на секунду, в спутанные светлые волосы, ласкаемые последними тёплыми лучами, в беспорядочный румянец, не сходящий со скул буквально весь день. До зимы остаётся одна удушающая неделя, и Юнги осознаёт, что если не сейчас, то они, возможно, потом не смогут увидеться бесконечное количество дней, и это убивает сильнее любых глупых легенд и запретов. Он хочет поделиться своими чувствами, объяснить, что это не является их «погибелью». Рядом с Чимином Юнги расцветает, обретает вторую жизнь. После очередных поручений, в предпоследний день осени он бросается к границам, не жалея своих крыльев. Пробираясь по той самой тропинке, Юнги оглядывает их гриб, теперь полностью объятый травой и слегка поникший, и это странно, ведь раньше Чимин очень заботился о нём. Юнги со вздохом взлетает на него, располагаясь на своём привычном месте. До наступления ночи остаются считанные часы, и маловероятно, что зелёная фея всё же объявится. Древесные духи кружат над почерневшими деревьями, поднимая над землёй опавшие и замерзшие листья. Чимин часто с разбегу пихал в желтевшую густую траву Юнги, прижимаясь сверху объятиями, а после с игривой улыбкой закидывая листьями, размером почти с саму зелёную фею. — Юнги? Тихий и немного со всхлипом голос раздаётся за спиной, отчего голубая фея вздрагивает в спине. Словно в их первую встречу. Юнги чувствует, как собственные глаза увлажняются слезами, поэтому он упускает момент, когда Чимин налетает на него с крепкими объятиями, чуть не сваливая обоих с гриба. — Юнги, ты вернулся, — вновь повторяется где-то на груди, мокрой от чужих слёз, тихий всхлип, и Юнги прижимает в ответ за тёплую шею, норовя причинить боль от такой силы. — Я приходил сюда каждый день, Юнги… — Прости, — шепчет, боясь, что теперь-то их точно услышат, поймают, отберут друг у друга. — Прости, я думал… ты меня теперь ненавидишь. Чимин резко отрывается от его груди, испуганно вздыхая и хватая чужие холодные ладони. Его глаза покраснели, ресницы слиплись, и он с трудом дышит через нос, это заметно даже в непроглядных сумерках. — Что? Почему? — зелёная фея заглядывает в глаза напротив, сжимая крепче длинные пальцы в своих. Чимин замечает, как глаза Юнги вновь меняются с древесного на небесный цвет, и это завораживает каждый раз всё сильнее. Голубая фея говорила ему, что это чаще происходит от переизбытка светлых эмоций, потому сейчас Чимин набирается смелости, чувствуя, что… — Юнги, ты ведь, — он опускает взгляд, улыбаясь счастливо-счастливо, а Юнги наслаждается нежным перезвоном его крыльев. — Ты ведь тоже любишь меня? Чимин испуганно и неуверенно приоткрывает губы после своих же слов и наблюдает за Юнги, у которого плечи вздымаются вверх и улыбка расползается на всё лицо. А глаза голубые-голубые. — Люблю, — произносит голубая фея, наконец делая огромный вдох, слыша весёлое «оу» зелёной феи. — Проклятие на нас не действует, да? — Прошло пару минут, и никто из нас не исчез, — смеётся Юнги, падая обратно на тёплое плечо. Чимин убирает ладонью его тёмные волосы со лба, и Юнги сразу же поднимается, вопрошающе глядя на его красные щёки. Зелёная фея приподнимается в коленях и мягко мажет губами по его холодному лбу. Юнги тоже краснеет, весь сжимаясь под чужой рукой, и даже холодный ветер не помогает остудить мысли от этих бархатных губ. — Я видел, как люди делали это, — объясняет Чимин, стыдливо смотря из-под своей чёлки. Теперь он готов поклясться, что любовное проклятие верно. Иначе почему его сердце буквально убивается от тёплых чувств. — Ты делаешь это неправильно, — хмыкает Юнги, кладя свои руки на щёки Чимина. — Да? — с детским интересом хихикает зелёная фея, вытягивая подбородок навстречу. — И как же правильно? Их носы соприкасаются, и Юнги готов поклясться, что губы напротив и правда пахнут земляникой. Чимин прикрывает дрожащие ресницы, вслушиваясь в дыхание голубой феи. Воздух для него вновь наполняется медовым нотками. Юнги склоняется ближе, наконец подтверждая свои догадки, ведь на вкус тоже как земляника.

***

Два зимних месяца всё же проходят без суматохи, ведь ручей наконец успокаивается, покрытый лёгким слоем льда, а южные обитатели сидят буквально без дела: до плодородных дней еще далеко. Все тропинки покрываются огромным слоем хрустящего снега, так что даже перемещаться по их поселению приходится только на лету. Однако Чимин все эти шестьдесят два дня — он буквально считал часы — предпочитал оставаться в своём домике, в ворохе одеял, хоть немного пытаясь согреться. Господина Гусеничкина он всё же забрал к себе в самый последний момент, так как это глупое создание так и не превратилось в куколку, норовя погибнуть. Вдвоём жить становится не так одиноко, но чего-то всё ещё не хватало. Чувство, будто у него отняли что-то дорогое сердцу, и правда возникает каждый раз, вспоминая голубую фею. Однако на лице лишь большая тёплая улыбка и ни гаммы страдания, о чём грозила Прародительница. Ведь Юнги обещал встретиться, просил потерпеть совсем немного. И вот, в первые дни февраля, происходит то, чего Чимин никак не мог ожидать. На его пороге появляется она, Прародительница, чем ни на шутку пугает. Неужели он успел где-то напортачить? Однако взгляд её совсем не сердитый, а на губах кроется старческая усмешка. — Дитя моё. Чимин кланяется, но голову обратно не поднимает, боясь услышать всё что угодно. После последнего их разговора про любовь, Прародительница лишь грузно вздохнула, с опаской глядя в его уверенные и немного влажные от эмоций глаза. Ему не выдвинули какие-то запреты или обвинения, просто оставив наедине со своими мыслями. — Древесные нимфы закончили прибираться на главных лесных тропах, теперь хотя бы феи не заблудятся, — она отходит вбок, больше не возвышаясь над сжавшимся дитём солнца. Чимин наконец поднимает свои глаза, совершенно не понимая, что ему хотят сказать. — Иди к нему. Она подталкивает его за плечо, и взгляд меняется на строгий. Чимин неверяще вздыхает, а крылья за спиной беспощадно дрожат от волнения. Он с вечной благодарностью смотрит на Прародительницу, неуклюже опускаясь перед ней на колени, и в ту же секунду срывается в нужном направлении. Юнги ждёт его на том же месте, выглядя не менее удивлённо и смущённо. И всё же, эти глупые нимфы-сплетницы всем разболтали.