Солнышко

— Солнышко, будь так любезен, съеби. — Не-а. Ёрзает задом по лавке и садится в пол-оборота, мостится поближе. Жан жмурится. Жалеет, что не прихватил из общежития очки. После гнетущей тишины и темноты Гнезда глазам больно. Слепит. Выжигает сетчатку. Его слишком много. Его энергии, неиссякаемой бодрости и позитива — не фальшивых, более чем настоящих. Он до того естественный, что Жан теряется. Забывается, заворожённо наблюдая за тем, как он чешет приблудной псине за ухом, как носится с рюкзаком за плечом и пятью стаканами кофе в подставке, умудряясь донести всё в целости и сохранности до аудитории и спасти умирающих от недосыпа однокурсников. — Джер-р-р-реми. — Не рычи. Хотел бы прогнать, давно бы уже сделал это. Он прав, конечно. Ничего не мешало пресечь на корню их странную дружбу. С первых дней в новой команде Нокс взял его под крыло, избавил от неудобных вопросов и неловкостей. Команда слушала капитана беспрекословно, его авторитет, совершенно не похожий на бездарную диктатуру Рико, не оспаривался, потому что он действительно был на своём месте. Суперклей, мастерски соединявший такие разные элементы в единое целое. Восхищение Кевина вполне обоснованно. Его собственное — пугает. До трясущихся коленей и вибрации в горле, когда пытается остановить, так неумело и нерешительно, что смешно. Он от него не прячется. Не переходит на французский, не фыркает, не наказывает молчанием. Потому что Джереми его, вот же блядство, всегда понимает. Жонглирует шуточками, как заправский циркач, а если нужно, оставляет наедине. Находит к нему подход, не напрягаясь. Светится-горит-пылает. Не ранит. Греет. Втягивает во всевозможные авантюры, наплевав на то, что это не его тема. Впрягает надувать шарики для вечеринки по случаю дня рождения Лейлы, подбивает на дурацкие розыгрыши. Заражает жизнерадостностью и учит себя отпускать. Учит свободе, которой Жан с детства лишён. — Снова хмуришься, бука. Он мягко разворачивает его к себе и тычет пальцем в уголок рта, приподнимая. Добьётся улыбки любым способом, неугомонный. — В тебе есть выключатель? Заливисто хохочет. С жутко важным видом заявляет: — Никто пока не обнаружил. Ты можешь совершить открытие. Джереми чуть вытягивается и касается его подбородка своим носом. Щекотно. Улыбается так, что ноги подкашиваются, как от мощного удара клюшкой, и мозг плавится от жара, от прикосновений — пытливых, горячих и нежных. — Солнышко… Он не в силах выдавить ни слова. Нельзя. Ему нель-зя. Привязанность — долой. Симпатия — слабость. Цель, амбиции, результат. Победа. Превосходство. Лидерство. Правила, вбитые воронами на подкорку, будут душить его до конца жизни. Жан сбрасывает его руки, уже вовсю исследующие, лапающие за талию, смещающиеся на поясницу. Джереми смеётся и возвращает их обратно. Настырный. Сильный духом троянец. Шумный выдох в шею. Мурашки, всюду мурашки. Приятно. — Не беги, ты в безопасности. Он читает его лучше, чем кто бы то ни было. — Джер... — Ты мне веришь? Красная лампочка вспыхивает тут же: опасно. С его происхождением и пиздецом в голове, с вывернутой нахрен психикой открыться — всё равно, что пустить пулю в живот и медленно истекать кровью, а после молиться о том, чтобы не спасли — добили выстрелом в висок. Но он верит. Если в нём и осталось что живое, не покалеченное, оно тянется к Джереми. Каждой грёбаной клеточкой. Нокс трогает шрам от сведённой татуировки, и на миг в искристом взгляде проблёскивает не жалость, нет, скорее желание разорвать тех, кто причинил ему боль. Откуда в нём, ярком лучике, это? Жан не представляет. Он так хочет докопаться до истины. Хочет, чтобы Джереми позволил ему. — Солнышко, я ведь не смогу от тебя оторваться. — Так, может, не надо?