healers

Боль бывает разной. Как правило, это известно всем. В качестве исключения — некоторые узнают это куда позже, чем, наверное, следовало бы. Если узнают в принципе. И даже неважно, будь виной тому удача, случай, или надуманная предопределенность, — всё это всегда казалось юному адепту пустой глупостью. Потому что, как бы то ни было... Честно? Сяо не помнил, когда в последний раз фортуна улыбалась ему открыто. Той самой, обыкновенной улыбкой — без разномастных намеков, их отголосков и тех жалких пародий на шутку, когда ты вроде и чувствуешь, что жизнь над тобой сжалилась, а потом она без всяких прелюдий шлёт тебе удар под дых — больной и жестокий, словно пропитанный отравой клинок, ненавидимый всеми. Потому что да, Сяо не помнил. И не то чтобы запомнить пытался. Потому что он никогда не был фаталистом, чёрт возьми. Никогда не верил слепо в удачу, судьбу, или в суеверные сказки, навязанные бродячими нищенками вроде той черноволосой девчонки, что недавно безуспешно пыталась снять номер в Ваншу, — легкомыслие никогда не было его чертой, и никогда бы не стало. Также как и удача никогда не была его полноправной спутницей. И было то так далеко не просто потому, что так с ним завелось. Но Сяо никогда не искал причин. Потому что, что бы ни случилось и как бы он не желал это поменять, дню, когда он ненавидел и проклинал бы её больше, чем что-либо, хоть когда-либо существовавшее на землях Тейвата, суждено было настать независимо от того, верил он в неё или нет. Потому что память не долговечна. Потому что у жизни на каждого свои планы. И потому что в тот вечер он пропускает удар. И ведь чёрт с ним, с ударом, казалось бы, верно, — ведь тысячи тысяч ран терпело его тело из столетий в столетия, ведь попытки избежать того так часто были бесполезны. Вот только... вот только на какой-то момент тогда он забывает что-то. Что-то чертовски важное, но до какого-то момента незначимое совсем и абсолютно; что-то, давшее в какой-то день такую трещину, которая не залаталась до сих пор. Что люди всегда различны, и аспектов их различий невозможно счесть. Что с каждым годом Бездна пропадает всё ниже, расцветая в этой нескончаемой черноте. И что нет тому, должно быть, границ. Потому что паралич сковывает его тело в мгновение. И было ли то личной безбожной слабостью, отравой, пропитавшей вестнику оружие, или собственным нечеловеческим страхом, переходившим все границы доступного, Сяо не знал. Потому что ее, появившейся словно из ниоткуда, светлые, короткие волосы пачкаются в крови ещё до того, как он успевает даже моргнуть. И его, право, не волновала боль тогда. Как не волновала и прорезавшая торс рваной линией рана, в секунду пропитавшая одежду бурой в вечерней темноте кровью. Как не волновало в принципе вообще ничего. Потому что он привык чувствовать боль. Потому что это было неважно. Потому что всем, что, казалось, имело значение в те минуты, была тонкая фигура Люмин, скрещивающая оружие с существом, больше походившим на монстра, которое она ураганом унесла вдаль, сама того не заметив. Потому что как сейчас он помнил, как едва-едва держался от того, чтобы окликнуть её, чтобы не отвлечь, — как сейчас он помнил, как в уши тогда врезался металлический лязг, отдающийся чем-то таким больным в едва связанных мыслях, и как длинный меч, сжатый в ее тонкой руке, блестел, полностью измазанный в красном. И да ведь, верно, Люмин всегда была сильной: столько, сколько он её в принципе знал. Её рука не дрожала, а ноги не подкашивались с непривычки, — с ней было не так, как с Гань Юй и другими адептами, не привыкшими драться: с ней было по-другому, особенно как-то, непривычно. И Сяо даже не может назвать то, что именно так выделяется в ней. Потому что всё, что он чувствует тогда — это жгучая боль, сковывающая сердце в бесконечно прочных стальных тисках. И это всё хуже, чем было когда-либо в принципе.

Потому что, право, в конце концов ведь… когда? Когда связь между ними оказалась столь тесной?

Потому что Люмин кашляет тогда, — сухо, надрывно. Тихо. Потому что Вестник Бездны падает замертво за полторы минуты. Потому что кровь брызжет из его шеи, а отрезанная до блеска заточенным лезвием меча рука валяется где-то у подножья утеса. Потому что взгляд у девушки холодный, чёрствый, словно запорошенный инеем в беспросветной пурге, а руки без сил опущены к земле; потому что если бы кто-то напал тогда сзади, она бы точно не увернулась, слишком истощенная этой битвой, — и черт знает тогда, что сталось бы с Сяо. Потому что это было бы хуже смерти в сто крат. Потому что даже у этого существа не хватило бы сил, чтобы убить его, — это было фактом, что был очевиден со всех возможных углов. Но он был адептом. А жизнь человека хрупка и ранима, словно дражайший фарфор — разбить её ничего не стоит. И пропусти Люмин хоть одну царапину в тот день, как казалось, всё было бы кончено. Потому что Вестник Бездны падает замертво за полторы минуты. И мучительны они так, как не было ничто. Потому что боль всё так же бывает разной: колющей, режущей, жгучей, — и не сосчитать видов её, сколько не пытайся; потому что слишком многое он пережил на своих веках, чтобы того не знать. И потому что, не оглядываясь ни на что, заведомо худшая из них, самая жестокая и самая ранящая так, как не ранит ничто — это та боль, когда ты не можешь совсем ничего. Когда тревожный голос Паймон разрезает воздух, а ее маленькая ладошка тормошит путешественницу за предплечье: «вон там, в кустах, за деревом, Люмин, глянь, ну давай же». Когда Люмин дергается, и глаза ее словно бы стекленеют, удивленно распахиваясь, заставляя ее на негнущихся на ногах метнуться к нему, припадая на колени рядом и торопливо убирая окровавленные темные волосы с глаз, безостановочно шепча что-то неразборчиво тихое. Когда он смотрит в ее испуганное лицо, едва разлепляя веки, — и это оказывается едва ли не самым страшным из всего, что он видел на свете. И когда человек, бывший, быть может, едва ли не дороже, чем кто-либо, вновь и вновь рискует жизнью прямо на твоих глазах.

И нет этому цены.

***

Недалеко от порта в гавани хорошо видно луну, отражающуюся в дребезжащих волнах океана. Недалеко от порта в гавани тихо, спокойно, и едва ли чувствуется жизнь, переполняющая артерии мира. Он приходил сюда, когда хотел побыть один. Сяо свешивает ноги с помоста, едва-едва касаясь морской глади подошвами поношенных ботинок. Здесь холодно. Не так, как на границе с мондштадтскими горами или Инадзумой, — по-другому как-то, по-особенному. Словно этот лёд нашел место внутри него самого, поселившись в груди и осыпав инеем и без этого давно стылую кровь. Тяжелый вздох срывается с его губ. И он такой рваный, судорожный и тяжелый, что едва ли кажется вздохом. Сяо прижимает ладони к лицу, пряча от глаз шумный город, простилавшийся вдалеке, дышит едва-едва ощутимо, тихо, совсем неслышно, и даже это кажется удушающим. Как сейчас он помнил ее крик в ту ночь, случившуюся совсем, как казалось, недавно. Разваливающиеся платформы, крушащиеся своды дворца, — всё проносилось пред глазами моментально, стоило только допустить лишь одну, крошечную шальную мысль. Если бы он не успел тогда, она бы разбилась. Плечи пропускают мелкую дрожь, когда стук каблуков раздается сзади. Если бы она ошиблась вчера, черт знает, что сталось бы с ним. И это опять она, верно. Звук её шагов он узнал бы из тысячи. — Почему ты здесь, Сяо? Почему ты не спишь? Он оборачивается резко, едва лишь заслышав ее тихий голос. И даже если смотреть на неё больно, страшно, болезно после вчерашнего, даже если бьется под ребрами глупое желание сейчас же сорваться с места и прикоснуться, — он не может заставить себя остановить этот взгляд. Потому что у Люмин пытливые глаза. Обрамленные тонкими ресницами, слабо подкрашенные, лучисто-янтарные в лунном свете и так похожие цветом на блеклую медь монет — красивые. Очень, невыносимо красивые. Знакомые словно, так впервые подумалось: видел он где-то уже такие — только не помнит, верно. Сяо много чего не помнит, в самом ведь деле. Столько лет, столько тысячелетий, — все они пролетали словно шелест страниц. И никогда, ни разу, нельзя было замедлить их ход. Но неугасимые ноты любопытства в глазах странницы он замечает с самой первой встречи. И почему-то знает наизусть до сих пор. Просто это отчего-то было ясно с самого начала. С того самого вечера, когда они встречаются на балконе на постоялом дворе, — когда она находит его; с того самого восхищенного выражения лица, с которым путешественница с маленькой компаньоншей окидывают пейзаж, раскладывающийся внизу невероятным полотном, поражающим новоприбывших вновь и вновь. В какой-то момент он забыл, сколько лет там провел. Это был не первый раз, когда кто-то приходил на постоялый двор исключительно ради него. Не первый и не последний, точно ведь, очевидно, — вот только она не загадывала желаний и ничего не просила, как делали другие глупцы. Ни для себя, ни для Паймон, ни для других. Лишь принесла ему весть. И весть эта обрушивается на него с её слов неподъёмным камнем, бывшим едва ли не тяжелее, чем те, что легли на плечи других. Потому что это было… неожиданно, неправильно. Странно. Потому что он не знал, чего конкретно можно было ожидать от Властелина Камня, — само его существо казалось Якше загадкой. Однако он не мог винить в этом Люмин, как не мог винить и Паймон, группировку Цисин или самого Архонта, — это было бы сущим абсурдом. Он никогда не стремился к мести. Он всегда держал строй, думал он. Но под озорными глазами чудной блондинки вся эта стойкость осыпалась в щепки из раза в раз. С той самой их первой встречи, через ту жесточайшую битву и праздник Морских Фонарей вплоть до сегодняшнего дня, — неизменно. И это докажет ему, что она здесь, рядом, так, как не докажет ничто. Люмин садится сбоку не спрашивая. Она никогда не спрашивает — просто ставит перед фактом, и это, если честно, куда хуже, чем докучливые привычки Паймон. Временами. — Адептам не нужен отдых, — выдыхает он через силу, чувствуя, как девушка не отрывает от его глаз взгляда, словно выискивая в них хоть какой-то малейший намек на уклон или ложь, — и находит ведь, несомненно. Она умна. Она всегда была умнее, чем можно было предположить. — Совсем-совсем? — спрашивает она, и звучит это, как насмешка. Добрая такая, дружеская, как кажется, но все равно от неё что-то в сердце колышется, колется. Что же такого каждый раз говорит она? Почему каждый раз — как в точку? Сяо отводит взгляд непроизвольно. Было ли то случайностью? Было ли то… удачей? Люмин ведёт плечом, улыбается тонко-тонко, и губы у нее сухие, бледные, обветренные совсем — снова не отдыхала и часу, взбираясь по скалам где-нибудь в Заоблачном Пределе, верно ведь, — думает он, — и от этого жжёт в груди что-то, противно трепещется; словно та отрава, слабость, до сих пор не прошла.

«Почему ты не отдыхаешь сама?» «Тебе это нужнее.» «Почему ты ищешь меня?»

— Зачем ты пришла? — озвучивает он, сгорбившись и вперив взгляд в воду, сложив руки на коленях. Было слышно тихий прибой волн и шелест травы, растущей неподалёку. Цикады тихо стрекотали, а с каждой минутой, казалось, становилось лишь темней и темней. И ведь впрямь — полукруг луны скрывался за облаками, планомерно-тягостно оставляя за собой темноту. Но почему глаза Люмин, яркие, как те глупые бумажные фонари, светились лишь сильней? — Зачем, хах… Увидела тебя с пристани. Захотелось проверить, все ли в порядке, — путешественница слабо качает головой, сжимая в пальцах белую ткань платья. — Только и всего? — Да…? Наверное, — говорит она слегка неуверенно, как бы невзначай чуть нервно улыбаясь и болтая ногами. По-детски. Не в её стиле. — К тому же я никак не могу найти Паймон. Вчера мы поссорились, и я… подумала, что, может, она захочет поговорить с тобой, хах, но, как видимо, нет, — дергает плечом она, раздосадовано осматриваясь вокруг. — Глупо с моей стороны. — Поссорились?.. Вот уж не думал, что такое возможно. — Да ничего, — Люмин невнятно хихикает, дернув плечом, и все в ней так и кричит, что она недоговаривает, что-то тая от него, отчего-то. Но Сяо не хочет спрашивать. Сяо не любит быть должен. Как бы не хотелось ему иного. — Есть захочет и оклемается. Так… что насчет тебя? Что ты здесь делаешь? — Я хотел побыть один, — выдыхает он в сторону. И дается это так тяжело, как не давалось ничто. — Ты мог остаться в гостинице. Здесь холодно, к тому же дорога назад далёкая… Я бы не стала тревожить тебя, если бы ты попросил, — Люмин поджимает губы. — Что угодно, честно. Только скажи. — Да… я мог, но… — и то верно. Конечно, только его право — показываться людям или нет; только его право — давать им шанс или нет. Вот только когда в той же гостинице ночи пережидают путешественница с Паймон, одиночество перестает быть возможным. Было ли это плохо? Становилось ли от этого легче? Сяо не знал. Люмин протирает глаза, склоняясь ближе к воде. Волны колышутся, и их силуэты отражаются в них тускло-тускло, но всё же видно. Сяо думает, — лучше смотреть на них, чем неотрывно глядеть на нее, — на мгновение, но не может и двинуть пальцем. — Есть что-то, что я никогда не должна узнать, верно? Есть. Да, конечно есть, чёрт возьми, думает он. Но молчит неустанно, погрязая в раздумьях, которые никогда не были к месту — всем, чем ему зачастую удавалось руководствоваться, были инстинкты, рефлексы, и бьющийся под сердцем долг, взывавший к далёкому прошлому: губы словно смыкает замок с тысячью цепей, который не сломать, сколько не пытайся.

Но кто же стащил ключи? Где же сейчас тот незыблемый долг, предписанный контрактом?

Путешественница касается пальцами водной глади, пуская по ней едва видную рябь, что размывает их отражения. — Знаешь… — спустя долгую паузу произносит она, хрипло откашливаясь. В порядке ли она? Точно не ранена? — я и без этого вижу, Сяо, — тонкие светлые пряди по бокам девичьего лица легонько вздымаются порывом слабого ветра. Еще сутки назад их цвет было не разглядеть. — Вижу больше, чем ты думаешь. Чем тебе кажется. — Видишь… что? — изгибает он бровь. Что-то кажется неправильным. Что-то, кажется… в груди болит, сжимается и пульсирует. Словно птица, заточенная в клетке, кричит и бьётся, но не имеет и шанса. Потому что он смотрит на неё тогда, в ночи, сокрытой за серостью облаков, — и видит в ней самого себя. — Что тебе… плохо, — она слегка наклоняется, чтобы заглянуть ему в глаза, едва видные за тёмной челкой. — Что тебя тревожит что-то, что я не в силах узнать, пока ты мне не расскажешь. Но ты почти не говоришь со мной о себе, — едва слышно говорит она, стискивая худые ноги теснее. — И вряд ли когда-нибудь станешь. Я… знаю, каково это, каково это одиночество. Я могу понять. Лучше, чем ты можешь себе представить. Она вздыхает, и вздох этот её такой дрожащий и нервный, что Сяо дергается, разворачиваясь к ней, тут же. С каждым словом становилось темней. Сгорбленная тонкая фигура утирает глаза, всхлипывает где-то на грани слышимости, и вновь обращает взгляд на него, пока еще может, порывисто заключая его руку в своих миниатюрных ладонях: — Но, в силах ты понять или нет… Если единственное, чем я могу помочь, это быть с тобой рядом, — облака сгущаются на её словах, прячут за собой луну и звёзды, оставляя их почти в кромешной темноте. Им почти не видно друг друга тогда, едва-едва лишь видятся силуэты, но Сяо чувствует, как Люмин дышит ему куда-то в ключицы, щекоча волосами кожу, когда бормочет речь, которую он, едва в силах разобрать, слушает, не пропуская и звука. И от этого, почему-то… тепло, — я буду. И что-то бьётся. Раскалывается, рассыпается, трескается, — и это единственное, что Сяо успевает почувствовать тогда, как ему, было, кажется. Потому что «я буду», выдыхает тихо Люмин, и потому что это именно она — и только она — всегда находит в себе силы заговорить с ним о том, о чем не решался никто и никогда: через слова как минимум. И потому что это именно она — и только она — невесомо, почти наугад, может так обнять его за шею, едва не заставляя с неожиданности упасть на спину. Разбилось ли чьё-то сердце? Разбился ли его долг? У каждого свой ответ. Тёплое дыхание Люмин чувствуется каждой клеткой. Ткань шуршит, её меч в ножнах бьется о старые доски, а чистейше-белый шарф сползает куда-то вниз, в ноги, — но неважно это, незначимо вот совсем, когда она отрывается на какие-то жалкие сантиметры и вжимается в его губы своими, втягивая в неуверенный поцелуй. Имело ли значение хоть что-либо тогда вообще? Да, — звенит в голове: как имело тогда, еще с лет войны, так имеет и до сих пор. Потому что воздух холодный в черноте неба, потому что не видно в ту ночь и одной звезды, — и отлично. Потому что податливое тело девушки в руках дышало, — и ее сердце билось так отчаянно сильно, что чувствовалось родным. Словно собственным. И он сам не замечает, как закрывает глаза, отклоняясь назад и задерживая дыхание, когда единственное, в чем успевают увиваться мысли — это в тонком «спасибо», пульсирующем вслед сердцу. И благодарность эта — та, которую не выразить ни словом, ни касанием, ни мыслью. Благодарность за дыхание, за пульс, за всё свое существо. За спасение, за смех и за тонкий говор, разрезающий мёрзлый воздух. За касание и за запах, за память и за любовь, — сколько не перечисляй, их не счесть, и даже представить себе такое число трудно. Но, может, это и к лучшему? Может, это и есть то, чего им всем не достает? Кто знает ведь, право. Потому что Люмин отстраняется. И даже сквозь черные своды ночи глаза ее улыбаются, светлые, как рассвет. И не нужно было звёзд, не нужно было луны, — казалось, света как такового никогда не существовало в их мире. Потому что само солнце словно раскололось в тысячу осколков и разлетелось мириадами звёзд по вселенной, — и потому что каждая эта звезда, каждая её кроха, — все они, переплетаясь и составляя собой чарующий звездопад, находили свою дорогу. Потому что все они, так или иначе, были разъединены в один миг. Как Ли Юэ и его Архонт, как Люмин и её близнец, как сам Сяо и Властелин Камня, — потому что всегда в этом была роль. И, что бы не случилось, не ранило тогда и не разрывало на части так, как та самая пресловутая самая жестокая в мире боль, — ни одна из этих звёзд не была одинокой.

И эта самая звезда сидела точно рядом с ним.

Потому что улыбка трогает губы непроизвольно. И её он был готов вернуть ответом лишь ей. Потому что всегда, всегда, верно, в конечном счёте всё становится на места. И никакие случайности, судьбы или знамения удачи перед этим не властны, сколько бы людей не полагались на них, сколько бы людей не верило в них, и скольким бы не казались те единственным возможным счастливым исходом. …Потому что это не стоило слов. Потому что это была данность. Ведь не нужно было звёзд, не нужно было луны — потому что лишь билось сердце. И одной этой данности было достаточно, чтобы почувствовать в груди тепло.