Зеркала лгут

В последние дни (недели? месяцы?.. столетия?) в лесу неспокойно. Он не хочет слышать, но слышит. Тоненькие голоса умирающих в силках птиц, полный муки рев потерявшей выводок медведицы, захлебывающийся вой загнанных волков… И бурой, почти невидимой нитью в гобелене всеобщего отчаяния — беззвучные стоны выворачиваемых с корнем деревьев. Вековые гиганты, видевшие еще его мальчишкой сопливым, и тонкий, едва пробившийся из земли молодняк — стонут, кричат, просят… зовут. Его. Всегда и все — его. Он переворачивается на другой бок и плотнее натягивает на уши грубое одеяло, отказываясь слушать. Жаль, но звуки от этого не деваются никуда. Прокрадываются в его сны и тревожат, жалят, пытаются отравить. А ему снятся такие чудесные сны… Ему снится солнце и беззаботное лето. Снится речка и белый песчаный пляж. Снится петляющая меж деревьев дорога и странная металлическая коробка, невыносимо воняющая искусственными, чужеродными запахами. Автомобиль, это называется автомобиль, подсказывает какая-то почти исчезнувшая часть его, и Джейк чуть дергает головой, отбрасывая непрошенную мысль. Но она остается, висит где-то на самом краю сознания, как надоедливая стрекоза. Джейк. Так зовут его. Звали. Он беспокойно дергает головой еще раз, съеживается и распрямляется на своем неуютном ложе, словно пытается заново примериться к собственной коже, уместить себя в ней и ее — на себе, и в конце концов замирает снова. Ему снится залитая светом лесная поляна, стайка детей с деревянными мечами и огромная, источенная временем рукоять настоящего меча, торчащая из чего-то, едва видимого в земле. Череп, это был череп. Этот сон плохой, и Джейк беспокойно мечется, пытаясь его стряхнуть, пытаясь вновь сбежать в сладкую негу небытия, но образы неумолимо плывут перед глазами, острыми иглами входят в мозг. Ранят. Вот его руки тянутся к рукояти… «Не надо, не трогай!» — истерически кричит что-то внутри, наверное, та самая часть, которая знает и помнит, все еще, но, конечно же, он, который там, во сне, ничего и никого не слышит. …сжимают покрытое сизым налетом и грязью (но не ржавчиной, как странно…) железо, обжигаясь могильным холодом… Отпусти. Пока не поздно, пока можешь — отпусти… …и тянут. В сторону, потому как вверх тянуть росту не хватает. Громадина поддается на удивление легко, словно бы охотно, скользит к земле, с неожиданно громким хрустом кроша ветхие кости… Джейк стонет, будто это его кости, и мечется еще сильнее, пытаясь вырваться из липких пут сна. Поздно. Теперь уже поздно. …Падает. Меч падает и разваливается на куски, рассыпается тонким прахом под его ногами, будто не простоял невесть сколько веков, а то и тысячелетий незыблемым памятником чьей-то доблести. Или коварства. Вот только что был — и вот уже его нет… Прямо как жизнь Джейка. Только он еще тогда этого не знал. Слезы текут по его щекам, оставляя мокрые пятна на тощей грязной подушке. Слезы текут по впалым щекам двенадцатилетнего мальчишки в его сне — он уже видел себя вторым королем Артуром, добывшим новую судьбу одним рывком за рукоять меча. Что ж, нового Артура из него и вправду не вышло. Чего нельзя сказать об остальном. Увы. Ему снится мать. Ее глаза — карие в зеленую крапинку, смешливые и живые, — ее улыбка, полная тепла и любви. Драгоценная. Джейк невольно улыбается тоже. И в то же время снова беспокойно двигает головой, переворачивается с боку на бок, будто стараясь избавиться от сотен тысяч жгучих колючек, впивающихся в кожу. Он знает. Знает, куда ведет этот сон. Ему снится ужас в знакомых, самых дорогих во всем мире глазах. Ужас и отвращение. Именно с таким выражением она падает с лестницы. Два пролета крутых ступеней. И оно же застывает на ее лице навечно. Наверное, ее и похоронили с ним. Джейк не знает, он ушел из опустевшего дома в тот же день, даже не вызвав скорую. Сразу после того, как его длинные (слишком длинные, покрытые странной мешаниной из шерсти и древесной коры, нечеловеческие — и как долго он не замечал этого?) пальцы убедились в отсутствии пульса на ее неестественно вывернутой шее. Сразу после того, как последний раз взглянул в висящее в прихожей зеркало. Которое послушно отразило двенадцатилетнего подростка, худого, со всколоченными волосами и взглядом загнанного волчонка, но совершенно, оскорбительно обычного. Лживая стекляшка! Он должен был понять, что что-то не так, еще когда его отражение перестало меняться. Год за годом — он видел все того же ребенка. Ребенка, которым уже много лет не был. Он должен был понять, когда начал слышать. Стоны боли и крики о помощи. Зверей и птиц. И даже деревья. И шепот трав, приминаемых грубыми сапогами чужаков, которым не место было в лесу. В его лесу. Он обязан был понять, когда газеты начали пестреть кричащими заголовками о гибели тех самых чужаков. «Убиты с нечеловеческой жестокостью», «Разорваны диким зверем неизвестного вида», «Охотники снова повстречали монстра в лесу» — трубили таблоиды и новостные сайты, а Джейк молча отстирывал пятна крови на одежде. Тогда ему тоже снились сны. Страшные, кровавые сны… И только наивный двенадцатилетний мальчишка мог верить, что та кровь — то всего лишь сны. Может быть, зеркала все же знали что-то. Знают?.. Он уже давно не смотрит в них. Он спит в своей берлоге в самой глуши дремучего леса, который еще каким-то чудом не превратили в парк. Со временем люди подбираются все ближе, и он, недовольно ворча, переносит берлогу еще дальше, еще глубже. Он не хочет думать, что будет, когда однажды глубже уже будет некуда. Он не хочет думать о всех тех мольбах о помощи, которые он не слышит сквозь сон. Чем бы он мог им помочь? Убей десяток людей — на их место придут сотни. Охотники, лесорубы, строители, рейнджеры… Что может он, не должный существовать в современном мире монстр исчезающего леса, против огня и металла? Он спит. Он видит сны. Он не слышит, потому что не слушает. И ждет лишь одного — когда кто-то придет всадить меч и в его черепушку. Правда, меча того давно уже нет, но они ведь и чем-то другим справятся, верно? Люди так изобретательны… А монстр должен умереть, это он помнит еще из своей человеческой жизни. В каждой сказке, в каждом фильме было так. Монстр умирает всегда. Время от времени в голову приходит мысль, что, возможно, сказки лгут тоже, но Джейк отказывается ее думать. Когда приходит Лара, он спит настолько крепко, что почти не слышит и ее. Взаправду. Может, так было бы лучше. Может, она наконец перестала бы приходить. Но он все же просыпается. Как раз вовремя, чтобы выйти встретить ее возле глубокого, холодного и черного озера. Дальше ей идти одной опасно — лесные обитатели, в который раз согнанные с насиженных мест и вынужденные отвоевывать жалкие клочки территории у своих же собратьев, сейчас злее, чем когда-либо раньше. Он долго смотрит на нее, пытаясь понять, сколько времени прошло. И не может. Ее волосы, кажется, чуть короче, чем были, и… Это седина или пробивающееся сквозь густую листву солнце играет на светлых прядях? Ее лицо исполосовано шрамами, будто зверь подрал. Но так было с их первой встречи, и вина не на звере — это дело рук человека. Это Джейк помнит. Помнит, как отозвался на странный, необычный призыв — ни одна птица не имела такого голоса в его лесу, ни одно животное. Странность его и всполошила, подняла из глубокого сна и заставила пойти навстречу. Найти и выяснить — что. Кто. Он нашел Лару. Ее обидчиков потом нашли тоже — по частям. Джейк был еще молод (или юн? мал?) и легко выходил из себя. Сейчас уже все не так. Наверное, прошло все же немало времени… Но она все еще приходит. Возможно, лишь затем, чтобы услышать снова то, что он сказал ей когда-то давно, застав рыдающей горько и безутешно возле зеркальной глади лесного озера: «Зеркала лгут». А что еще он мог сказать ей, в первый раз увидевшей свое обезображенное лицо в отражении? Что он может сказать ей сейчас? Что день за днем не слушать становится все сложнее? Что мучительные крики все безжалостнее разрывают ему уши (и сердце; есть ли у него еще сердце?)? Что он спит — чтобы не сорваться в порыве неукротимой ярости, кинувшись крушить все вокруг и убивать без разбору? Что у него все меньше сил… Он садится у самой воды, опираясь спиной на могучий ствол столетней сосны. Лара молчаливой тенью скользит к нему и привычно устраивается в изгибе его правой руки, прижимаясь боком к его груди. Будто всегда тут была. Всегда будет. Джейк вдыхает запах влажной листвы, и мха, и каких-то цветов, исходящий от ее волос, и тихо жмурится от удовольствия. Все же хорошо, что она приходит. Пусть изредка. Но — все еще. Где-то там, внизу, недвижимая вода, возомнившая себя зеркалом, отражает двенадцатилетнего мальчишку с седыми волосами, обнимающего женщину с уставшим, покрытым жуткими шрамами лицом. Странная парочка. Впрочем, жизнь вообще странная штука, по мнению Джейка. Поэтому он не смотрит. Чуть крепче сжимает плечо Лары своей нечеловеческой, покрытой корой и шерстью, со слишком длинными пальцами, рукой и едва разборчиво (наверное, его горло тоже уже совсем не человеческое) шепчет: — Зеркала лгут. Она расслабляется, приваливается к нему тяжелее, словно скидывая на него какую-то неведомую ношу, и с тихим вздохом подтверждает: — Я знаю, Джейк. И в грусти ее голоса он слышит ответ на все то, что мог бы, но так и не сказал ей. Она и так знает.