С возвращением

Веди себя как взрослый мужчина, сказал себе Конни, переступая порог. И он хотел, он правда хотел! Он стал такой серьезный, вырос, наверное, даже отца перерос, а тот в деревне считался высоким. Отучился и отслужил своё. Видел падение и спасение Троста ещё совсем пацаном. Участвовал в битве за Шиганшину (что это был за ад, его до сих пор подбрасывало посреди ночи, и он хватал воздух обожженным горлом, пока не просыпался настолько, чтобы понять, что всё с его горлом в порядке, было это давно и на месте шиганшинских развалин отстроили новый красивый город), участвовал в битве в Либерио и в финальной, самой долгой и самой дикой битве участвовал тоже, а обходился ведь без особых сил, без титанов там всяких, взял и прошел до конца с обычным своим человеческим телом и не такой уж мозговитой башкой — и выжил. Шутки ли! Он не кто-то там, он опытный солдат, взрослый мужик, и все это знают, даже йегеристы, которые косятся на вернувшихся на Парадиз разведчиков, как собаки, которым хочется укусить, а запрещено. И главное, он знал это сам про себя. Что он стал таким человеком, которому не стыдно вернуться в родную деревню, и все бы в Рагако знали: это Конни — сын Спрингеров. И девчонки, выросшие за годы, пока Конни не было, кидались бы надевать нарядные рубашки и выглядывали из окон будто бы невзначай, а деревенский староста, который семилетнему Конни, стащившему груши из его сада, нещадно надирал уши, заговорил бы с ним уважительно. Если бы Конни вернулся в Рагако… Если бы там остались девчонки и староста. Он перешагнул порог, нагруженный этим знанием. Споткнулся, устоял на ногах, но всё равно упал на колени, схватился за мягкую ткань длинной юбки и зарыдал, будто не было всех этих лет, Шиганшины, Либерио, будто ему опять восемь, или пять, или три, и теплая рука, немного шершавая, погладила его по волосам. — Конни. — Ма… Мама… Он плакал и выл, и вытирал слезы рукавом кителя, потому что, вернувшись на Парадиз, они с Жаном снова вырядились в военную форму, потому что они серьезные люди в серьезных званиях. Он всхлипывал, забывая вдохнуть, и выдыхал, поскуливая, как щенок, который тычется сослепу и не находит материнского живота. Он хотел перестать и не получалось. Хотел подняться, чтобы мама увидела, какой он вырос высокий, и ноги отказывались держать. — Мама! Мама взяла его за щеки, подняла лицо и сказала: — Дай я на тебя посмотрю. И Конни тоже на неё посмотрел, хотя видел размыто, сквозь пелену, потом шмыгнул носом и снова уронил голову, упершись лбом в обтянутые юбкой колени. Он знал, что мама в порядке. Эрен пообещал ему это, и его обещание убеждало Конни даже сильней, чем то, что он сам, превратившись, обратно стал человеком, таким, как и был. Сколько он был в титане? Минуту? Час? Годы? Конни думал об этом и чем больше думал, тем больше злился. Какая разница! И минуты хватило. Как ночной кошмар, а кошмар отмеряет время по своему усмотрению, растягивает секунды до бесконечности, и вот ты уже вечность живешь в аду. Ничего не соображаешь, ничего не помнишь. Кто ты, что ты, как двигаешься, куда, почему. И это не благостное отупение, если бы! Это-то Конни знал. Они с Сашей были большие любители пригреться на солнышке за столовой и задремать. Позволять всем проблемам как-то самим разрешаться. Не оно это было, даже и близко не оно. Ты не просто тупой — ты оторванный от реальности, потерявшийся и не помнящий, куда должен был идти, и при этом голодный! Такой голодный, что выбрал бы смерть, если бы мог что-нибудь выбирать. Если и был Конни за что-нибудь благодарен кроме того, что мама вернулась, так это за то, что он всего этого не знал. Догадывался, но не знал, а если бы знал — это свело бы его с ума. Как я жил, думал Конни, оглядываясь назад. Как это можно было выдержать. Столько лет, когда он рос, жил, служил, сражался, а мама лежала там, на их доме в Рагако, и следила бессмысленными глазами за пролетающими по небу птицами. Сколько раз он ездил за эти годы домой? Давно уже сбился со счета. Командор Ханджи ему разрешила. Разведчики, изучавшие маму, хорошо его знали. Сколько раз останавливался перед маминым лицом и видел проблеск в пустых глазах — она его узнает! И значит, где-то там, внутри этого беспомощного, развалившегося как раздавленная каракатица титана, была она — мама. Она была там, внутри, а Конни ничего не мог сделать, хотя готов был на всё. На что угодно. На самое страшное. Неужели я такой вот урод, спрашивал он сам себя потом много раз, и приходил к одному, да, получается вот такой. И ради мамы — пускай. Он просто больше не мог выдерживать, что она там лежит, на доме, и что если бы она могла встать, то её уж давно бы не было, как всех остальных. Девчонок, старосты, соседей, отца, Мартина, Санни. Это благо, что мама не могла встать, и проклятие, настоящее, как в жутких сказках, которыми их, детей, пугали, чтобы не бегали в лес и не совались в колодец. И теперь, когда Конни лучше всех понимал, в каком кошмаре всё это время прожила мама, теперь, когда она вернулась, вернулась по-настоящему, когда он увидел её, Конни не мог взять и перестать плакать. Все слезы, невыплаканные в свое время, дождались наконец-то своего часа, и он, наверное, промочил уже насквозь мамину юбку, но остановиться не мог, и подняться не мог. Какой там взрослый мужик. Ребенок! Мальчишка, который никогда не мог по-настоящему выплакаться, пожаловаться, потому что кому было жаловаться? Таким же как он? Кто терпит, кто как-то справляется. Вот и Конни, как он думал, справлялся. С гибелью Рагако… Ведь вся деревня же! Вся! И все эти люди, которых он знал, которые гоняли его прутом со своего огорода или наоборот — угощали пряниками… Все они пришли тогда к покосившейся башне замка Утгард и пожрали разведчиков, тех самых, которые спасли их, желторотиков, откупились своими жизнями. Может быть, среди них был отец? Да, наверное, был. Может, среди них была Санни. Конни никогда об этом не думал по-настоящему, этого он не выдержал бы, но это никуда и не делось, а осталось в нем, проросло в самые кошмарные его сны. Со смертью Саши. С разрушенными городами. С выпаренным жаром колоссов морем. Где всё это копилось и теперь хлынуло, выплеснулось. Вернувшись на Парадиз и получив аудиенцию у Хистории, он первым делом попросил увидеться с мамой, и его сразу же отвезли. Это было недалеко, в пригороде. Королева, как обещала, взяла опеку над семьями своих старых друзей. Мама всё так же с трудом ходила и работать, как работали деревенские женщины, не могла, зато она всегда готовила самые вкусные обеды и пекла самые сладкие пышки. Шила самые крепкие рубахи и вязала самые мягкие варежки. Все эти годы Конни надеялся, что однажды мама вернется, и только это, надо уже понять, держало его, не давало свалиться в пропасть. Только это. Только вера, что мама однажды погладит его своей теплой и чуть-чуть шершавой рукой. — Всё позади, — сказала мама, и Конни с трудом, но всё-таки поднял голову. — Всё закончилось. С возвращением, Конни.