За стеной

В тусклой полутемной комнате находятся трое. Бен подпирает собой стенку рядом с окном, Восьмая лежит на кровати лицом к стене, а Пятый сидит рядом с ней и с вселенской грустью смотрит на ее медовые локоны, рассыпавшиеся по подушке. В комнате находятся трое. Двое из них мертвы. — Ты расстроен, — тихо говорит Бен спустя больше получаса непрерывного тяжелого молчания. Пятый отвечает не сразу, будто бы и не слышит, но он не торопит его, продолжая лишь украдкой посматривать. В конце концов, как Шестой и ожидал, Пять начинает плеваться желчью. — А ты…а ты думал, я буду скакать от радости, да?! Думал, спасибо скажу, что попал сюда?! Да пошел ты нахрен! Расстроен ли я?! Нет, что ты, вовсе нет! Все отлично, ты разве не видишь?! Он не оборачивается, так что Бен не может увидеть его лицо, но готов поставить свою черную кожаную куртку на то, что глаза Пятого сейчас полны слез. Его голос дрожит то ли от злобы, то ли от этих самых слез, и сквозит в нем кроме сарказма такая боль, что слух режет. Так что Шестой не злится вовсе на такой резкий ответ — у него самого была такая стадия когда-то давно. Нужно просто смириться. — Мы не выбираем судьбу, Пять, — он едва слышно вздыхает и щипает себя за переносицу, стараясь игнорировать неприятный ком в горле. — Да заткнись ты уже! — вскрикивает Пятый в лихорадочной дрожи и с силой ударяет кулаком по простыне. Не вызывая никакой физической реакции, впрочем. И Бен замолкает. Потому что понимает, что ему нужно время, чтобы свыкнуться со всем этим, что ему будет дьявольски тяжело отпустить Восьмую, если он вообще сможет это сделать. Бен замолкает, и в комнате снова воцаряется тяжелая тишина. — Скажи, — через какое-то время Пятый сам нарушает ее, и голос у него больше не саркастичный, а какой-то по-усталому тусклый, — тебе тоже было так больно? На этот раз Бену нужно немного времени, чтобы подобрать слова, и на этот раз Пятый не торопит, а лишь смотрит на него, сев вполоборота. — Сложно сказать, — задумчиво начинает Шестой, смотря в окно с легким прищуром, — это было давно, да и со мной почти сразу был Клаус. Да, больно было, конечно, но… Он запинается, но Пятый, жадно ловивший каждое слово, тут же спрашивает: — Но что? — Наверное, все дело в прощании, — медленно говорит Шестой, переводя взгляд на брата. — В окончательной уверенности. И в несказанных словах. Пятый сначала ни черта не понимает и смотрит так осуждающе болезненно, будто тот рассказал какую-то неуместную черную шутку. Бен в ответ вздыхает и понимающе кивает, потому что всему свое время, и он знает, что однажды до Пятого это точно дойдет, неважно сколько лет пройдет до этого момента. Впрочем, уже через пару секунд на его лице появляется еще более разбитое выражение, и становится ясно, что он понял. Шестой лишь поджимает губы и отводит взгляд, а Пятый снова поворачивается к Восьмой, неестественно ссутулив плечи. — Я так много не успел сказать, — шепчет он, роняя голову в ладони. — Я понимаю. Смерть — это всегда неожиданно, к ней нельзя подготовиться. Бен подходит сзади, кладет руку на его плечо, слегка сжимая, и ощущает, что Пятого трясет. Он шепчет что-то неразборчивое, словно сумасшедший, пытается дотронуться до Восьмой, но ничего не выходит, и Шестой кожей чувствует, как ему становится во сто крат хуже. — Пять. — скорее утверждение, чем попытка позвать. — Что? — он медленно оборачивается, размазывая слезы по лицу. — Иди к свету, тебе пора. Пятый смотрит на него так, будто тот сказал что-то до ужаса глупое. Чуть склоняет голову на бок и улыбается. С непониманием, скорее даже инстинктивно, чем осознанно, но улыбается, и от улыбки этой узел в горле у Бена затягивается туже. — Ч-что? — Иди к свету, там намного лучше. — Нет. Пять снова отворачивается, и Бен не то чтобы удивлен, но все равно переспрашивает: — Нет? — Я останусь с ней. Я буду защищать ее ценой своей жизни. Бен грустно усмехается и качает головой. — У тебя больше нет жизни. Пятый съеживается и лицо его кривится в болезненной гримасе от этого непрошеного напоминания, но через несколько секунд он находится с ответом: — Это не важно. Я буду защищать ее всей душой. Бен не плакал даже после собственной смерти. Но сейчас его губы предательски дрожат, а по щекам начинают катиться самые настоящие слезы.