Человеком я и останусь

– Что-то вы, Николай Васильевич, смурны, – заметил Пушкин. – А вы, Александр Сергеевич, бодры и веселы, будто на бал собрались. – Ну, на собственных похоронах мне побывать уж довелось, и после этого вся жизнь – что праздник! А уж этой даты я и вовсе всю жизнь дожидался, Николай Васильевич. Пожалуй, даже больше, чем выпуска. – Все бы вам шутки, – вздохнул Гоголь, сильнее кутаясь в плащ. Конец октября – не то время, когда ночи радуют теплом. Даже в Италии, откуда он вернулся третьего дня, октябрь промозгл и сыр, а уж Москва и вовсе встретила заморозками и продувными ветрами. – Мне бы, Александр Сергеевич, вашу уверенность в успешном исходе. – Свою лучше имейте, моя вам, боюсь, как третья рука будет. Ко всякого рода напастям Пушкин относился играючи и легко, поначалу даже напоминал Николаю Якова Петровича. Однако же нет, эти господа оказались слеплены из разного теста, и сравнивать их было занятием глупым и не имеющим под собой никаких оснований. За Яковом Петровичем, словно каменная стена, стояло тайное общество графа Бенкендорфа – едва ли не в прямом смысле государство. И Гуро рисковал отчаянно и удало, зная, что выпутается из любого переплета. Раньше его, пожалуй, еще сдерживала боязнь смерти – его собственной физической смерти. Но последние лет пять он и вовсе страх подрастерял. Видимо, добилось-таки общество тайны вечной жизни от многострадальной Марии… Пушкин же за плечами имел две ссылки, многочисленные жизненные неурядицы, дурную репутацию и недоброжелательное отношение Двора. И лично графа Бенкендорфа во врагах, что хоть и представлялось закономерным, но вовсе не облегчало поэту жизни. Лицедеем Пушкин был не сказать чтоб хорошим, и вся его бравада, которую он демонстрировал как друзьям, так и врагам, виделась Николаю Васильевичу белой занавесью, за которой, словно в театре теней, проступало тщательно скрываемое горе. Весь тридцать пятый год он жил, фактически, лишь ночными вылазками в компании Гоголя. Как он пережил тридцать шестой, когда Николай Васильевич был уже в Италии, приходилось лишь догадываться да подмечать по редким письмам. По всему выходило, существовал… И лишь после «смерти» поэт перестал чахнуть. Долго, очень долго приходил в себя от тяжелой раны, но на Дантеса не гневался. Николаю Васильевичу писал: …Благодарен ему искренне и горячо за возможность уйти в тень, не вызывая подозрений. Если бы Вы только знали, как легко мне сейчас, когда Бенкендорф и Государь наш не дышат мне в спину; какую я испытываю легкость – не в теле, но в душе. Рана, конечно, тяжела. Прошло целых три недели до того момента, как я снова смог удерживать в руке перо дольше пяти минут. В тот же час начал письмо к Вам. Но не извольте волноваться! Верные друзья обеспечили мне полный покой и надежный уход. Даст Господь, к Великому Посту оправлюсь и смогу продолжить наше Дело. Сведения, к слову, до меня доходят престранные. Думаю, Вам, Николай Васильевич, будет интересно… И действительно, сведения всплыли весьма занятные. Помнится, Пушкин даже в Италию ездил, чтобы обсудить детали с Николаем Васильевичем лично. Писать письма становилось опасно, а самому Гоголю никак не удавалось отправиться в Россию инкогнито. Благо, время тогда еще позволяло, хоть и утекало сквозь пальцы, словно мелкий песок, быстро и неумолимо. – Два года, Николай Васильевич, – сказал Пушкин, путаясь скрыть за бравадой волнение. Изо рта его, словно подтверждая каждое слово, вылетали облачка белесого пара. – Долгих два года – и вот этот день настал! – Вы знаете, я предпочел бы, чтобы он не случился вовсе, – ответил Гоголь. – Бросьте! Время неизбежно пришло бы в эту точку. – Тогда я хотел бы, чтобы о нем не знали наши с вами старые знакомые. Сам Господь Бог, наверное, не знает, что могли узнать от Марии члены тайного общества. – А я бы желал, чтобы наши друзья пришли нам на помощь. Но увы! Лермонтов обещал, но вырваться не смог, Белинский болен – и мне, признаться, совершенно неловко его беспокоить. Благодарю Господа, что вы приехали, иначе оказаться бы мне лицом к лицу со всеми чертями, коих вы так красочно и жутко описывали! – Долго ли ждать? – спросил Николай Васильевич. Реагировать на похвалу, на которую Пушкин сегодня не скупился, не хотелось. Хотелось же оказаться как можно дальше отсюда и в те времена, когда он и знать не знал ни о каких сатанинских обрядах и темных мирах. Еще лучше – отмотать сразу полтора десятка лет, вернуться в беззаботную юность, где он играл в гимназистских спектаклях и ведать не ведал ни о Якове Петровиче Гуро, ни о тайном обществе Бенкендорфа – ни о чем. – Нет, – Пушкин поднял голову к небу. Москва, в отличие от Петербурга, радовала иногда ясной погодой, и полная Луна сегодня ярко сияла, лишь иногда скрываясь за тучками. Была она, однако, низкой, тяжеловесной и цвет имела багряный, зловещий. – Скоро полночь. Мы с вами будем к самому началу представления. – Как бы не опоздать. – Не волнуйтесь, Николай Васильевич! Без нас не начнут. От этой фразы Гоголь поежился, больно жутко прозвучала. «Полно, – думал он, направляясь вслед за Пушкиным к черному ходу усадьбы графа Н. – Опять Александр Сергеевич бравирует, чтобы скрыть трепет. Мне бы, пожалуй, и самому не помешало этак с пренебрежением отнестись к предстоящему. Да только как же тут не мандражировать, если я не знаю, смогу ли справиться?.. Зачем вы только влезли в это, Яков Петрович? Да и место такое…. Жуткое…» Дом этот словно специально отстроили для сегодняшней ночи: подножие массивных каменных стен окутывалось густой чернотой, возведенный вокруг дома англицкий парк так зарос, что казался непроходимым. Да и, что греха таить, это и была самая что ни есть настоящая глухая чащоба, отгороженная от остального леса лишь изгородью, увитой сухим уже диким виноградом. И расположение усадьбы словно специально выбирали вдали от человеческого жилья. Черный ход оказался не запертым, и Пушкин, ободряюще кивнув, скрылся в кромешной тьме. Гоголь, перекрестившись, последовал за ним. – Здесь лестница, – услышал он. – Не споткнитесь, Николай Васильевич, будьте осторожны. – Благодарю, – кивнул Гоголь в спину соратнику и зашарил руками перед собой. Наконец, нащупал стену, нашел перила – дерево под пальцами оказалось размокшим, проминалось и распадалось на волокна. – Дом, верно, нежилой, – пробормотал он, только бы слышать свой голос. Звуки шагов скрадывала темнота, а может, половицы. – Как бы не оказалось тут прогнивших ступеней, Александр Сергеевич. – Не извольте беспокоиться, – отозвался Пушкин откуда-то издалека. – Я уже наверху. Поднимайтесь смело. – Знаете, я всегда думал, что такие обряды устраивают в подвалах… – Глупости, – хмыкнул Пушкин со странной интонацией, показавшейся Гоголю смутно знакомой. – Для таких обрядов место не так уж и важно… Гоголь пожал плечами. Какая теперь разница? Если никакой, ничто и не изменится. А если Гоголь все же прав, то ритуал не будет завершен, и не свершится ничего ужасного. – Сейчас важнее другое, Николай Васильевич, – подтвердил его мысли Пушкин, когда Гоголь поднялся на второй этаж. – Помните, пожалуйста, кто вы есть. Помните, что я вам говорил. Вы – наша единственная надежда на благоприятный исход! – Я помню, – подтвердил Гоголь. – Не ведаю только, что мне делать. – Просто оставайтесь собой, – велел Пушкин. – Что бы ни случилось. Девять лет прошло с момента их знакомства. Семь – с тех пор, как Гоголь решился поделиться с Пушкиным тайной своего рождения. Об этом не знал более никто, кроме тех, что некогда вовлечен был в странные дела, творившиеся в Диканьке. Гоголь не знал, где теперь ведьмочка Василинка, единственная выжившая из деревенских, кто знал. Вернувшись из Малороссии, он разорвал все связи с Диканькой, не отвечал даже на редкие скупые письма Леопольда Леопольдовича. В конце концов, тот перестал писать. Но оставался еще один человек, осведомленный о сущности Гоголя. Кто знает, что мог рассказать он про Николая Васильевича и его тайну своим соратникам? Яков Петрович Гуро, плут и редкостный мерзавец, в один час превратившийся из ближайшего соратника и любимого наставника в злейшего врага. Николай Васильевич и рад бы не вспоминать о нем, да только сам Гуро так часто оказывался в поле зрения, что его можно было заподозрить в настырности. Пару раз он даже пытался заговорить с Гоголем, но тот в корне пресекал всякие попытки – тошно становилось. Пушкин же, застав однажды Николая Васильевича после одного такого случая в крайне угнетенном состоянии, все-таки выпытал правду. И, как ни опасался Гоголь, нисколько не удивился. – Что-то подобное я и подозревал! – воскликнул он тогда. – Уж больно к вам всякая навь[1] липнет! Но вы, Николай Васильевич, никогда не забывайте, что рождены были человеком и матушка с батюшкой ваши – племени человеческого. Пока сами не возжелаете впустить в душу Диавола, вы – один из нас, вы человек, христианская душа! – Человеком я и останусь, – пообещал себе в тот момент Гоголь. Теперь Пушкин вел его запутанными коридорами для черни, к тому месту, где Гуро и его сподвижники собирались вершить некое древнее колдовство. Сколько лет они готовились к этому ритуалу, они не ведали. Пушкин прознал о готовящемся лишь накануне собственной «смерти», да и то случайно: по услышанным обрывкам разговоров, по слухам, что ходили в Петербурге. Тогда он не знал даже времени и места, но за два года сумел докопаться до истины. – Небезызвестная вам Мария, – рассказывал он накануне Гоголю, – в один не самый прекрасный для нее день не выдержала пыток и согласилась поделиться с Бенкендорфом и его тайным обществом секретами бессмертия. По ее словам выходило, что бессмертие дарует не менее известный вам Вий – то ли высший демон, то ли сам Сатана. Не разбираюсь я в табели о рангах христианского Ада. А чтобы встретиться с Вием, надо или умереть, или призвать его, причем последнее даровано не каждому. Разыскивать по селам ведьму-покойницу Гуро отказался, мотивируя это, знаете ли, возрастом и здоровьем. Умирать категорически отказались все без исключения, ибо гарантий им никто не давал. И тогда-то один ученый муж нашел в старых книгах упоминание о дне, когда кровавая Луна занимает полнеба и сияет так ярко, что в свете ее можно разглядеть Дикую Охоту… – Это ведь не христианские книги? – заметил Гоголь. – Мне думается, нет разницы, кем писан труд, – покачал головой Пушкин. – Важно, что именно в такой день можно распахнуть окно в Ад и поговорить с его обитателями, чего наши друзья и добиваются. А вы, Николай Васильевич, единственный темный из известных мне. Очень надеюсь, что именно вам под силу это окно захлопнуть, пока не свершилось страшное. Звуки шагов гулко разносились по коридору. Ветер, гнувший ветви деревьев на улице, сюда забирался, протискиваясь через щели, стеная и рыдая, словно от боли Сквозняком тянуло по ногам. Гоголь в очередной раз поежился и зарылся руками глубже в складки крылатки. Кроме шагов и сквозняка не было слышно ни звука. Дом как стоял мертвым не один год, таким и оставался по сей час. Ни намека на пришедших сюда с недобрыми намерениями людей. Мог ли Пушкин перепутать место? Мог ли пуститься по ложному следу? Мог ли?.. – Здесь, – тихо прошептал Пушкин, останавливаясь у массивных дверей. В слабом лунном свете, что едва пробивался сквозь мутное окно, Гоголю видны были лишь очертания резных тяжелых створок. – Не похоже, что в доме кто-то есть, – тихо сказал Гоголь. – Кроме нас с вами. – Но давайте все же посмотрим, – настаивал Пушкин. – Сегодня утром мне докладывали, будто вокруг дома творится странное оживление. – Что ж, зайдем. Комната за тяжелыми створками некогда служила кабинетом хозяину особняка. Были здесь высокие окна, полки с книгами, массивный стол, на котором одиноко стоял канделябр с оплывшими огарками. В двух углах белели керамической плиткой печи. Посередь комнаты, укрытое белой простынею, стояло зеркало в человеческий рост. И никого более. – Что ж, – Пушкин опустил руки, – кажется, я все-таки ошибся. Он развернулся с револьвером в руках, направил дуло Николаю Васильевичу в живот. Гоголь лишь усмехнулся и выпростал из-под крылатки руку, также сжимавшую оружие. – Ошиблись, Александр Сергеевич, – согласился Гоголь. – Или как мне вас лучше называть? Яков Петрович? Темный? – Вы прозорливы, – заметил тот, не опуская, впрочем, оружия. – Но нужны мне живым. Поэтому давайте заключим с вами мировую, Николай Васильевич. Ради нашего общего блага. Ради блага всего человечества, раз уж на то пошло! – Для какого это блага, Яков Петрович? Чем всему человечеству поможет окно в Ад? – Выслушайте же меня, Гоголь! – рявкнул Гуро, опуская пистоль. Николай Васильевич, однако, за ним повторять не стал. Хоть и прошло без малого десять лет, Гуро вполне мог сохранить прежнюю сноровку. – Мало, очень мало времени. Просто выслушайте – и помогите, если сможете. Он подошел к столу, пошарил по карманам и, чиркнув спичкой, зажег несколько огарков. Пламя на фитиле заплясало холодное, синеватое, но все же его хватило, чтобы осветить часть комнаты и самого Гуро. Он провел рукой по лицу, стирая облик Пушкина, словно грим, и предстал перед Николаем Васильевичем самим собой. Он не постарел ни на день, даже седины на висках не прибавилось, только в глазах было нечто такое, отчего Гоголю захотелось снова перекреститься. Были там боль, и тоска, и какой-то звериный ужас. – Синее пламя – верный знак, Николай Васильевич, – прошептал он. – Очень, очень мало времени осталось. Выслушайте же меня! Хотите, на колени встану, покаюсь во грехах? На колени он, впрочем, падать не спешил. Присел, по своему обыкновению, на край стола и, дождавшись кивка Гоголя, заговорил: – Помните ли вы девицу Марию, наделенную Вием даром бессмертия? – Помню. И вижу, что вы от нее добились-таки секрета. – Добились, Николай Васильевич. Только не секрета и не бессмертия. То, что вы видите, лишь проклятие мое, крест, который мне нести до скончания дней. – Вы теперь обращаетесь Всадником Ада, как бедная Лиза? – при упоминании Лизы голос у Гоголя дрогнул. – Как Лиза, – согласился Гуро, опуская голову. – Как и вы сам, может статься – дар-то свой она вам передала. Но не все так гладко и красиво. Раз в тридцать лет убивать тринадцать человек – это тяжко, но не самая большая плата. – Вы чудовище, – сказал Гоголь. – Да, да, Николай Васильевич! Я чудовище, примите уже как факт и дослушайте! Даже я, такой бессердечный монстр, не в силах справиться с тем, что на меня свалилось. – И что же это? Мария наслала на вас чесотку перед смертью? Или, может, сожгла ваше любимое пальто? – Больно остры вы на язык стали, – покачал головой Гуро. – Ваш писательский успех пошел вам на пользу. Но не сейчас. Мария перед смертью и правда нас всех прокляла. Всех и каждого, и без повторов. Мне она, – Гуро вдруг сжал пальцы и судорожно сглотнул, – велела видеть. И я с тех пор вижу. – Что? – Гоголь подался вперед. – Что вы такое видите? – Тьму, клубящуюся за вашей спиной. Навьих тварей, рыщущих в подворотнях. Вижу дорогу, по которой проскачет сегодня Дикая Охота. И Окно в Ад. Оно уже распахнуто, Николай Васильевич – давно и не мной. – Где? – голос у Николая Васильевича разом пропал, остался только хрип, едва слышный. – Везде, – Гуро сполз со стола и все-таки упал на колени. – Вы не замечаете, потому что отказались от своего дара и живете жизнью человека. Люди не замечают. Ни один из членов общества не видит – все они заняты своими проблемами, все пытаются снять свои проклятия. Но вы! Вы можете увидеть. Прошу вас, Николай Васильевич. Сейчас Гуро выглядел сломленным – и Гоголь испугался. – Что, что вам нужно от меня? – Закройте, Гоголь. Закройте это Окно. – Я не могу. – Вы темный. Вы воскресший в момент рождения. Из всех известных мне людей только вы и можете. – Я… – Подойдите к зеркалу – и сами все поймете. На подгибающихся ногах Николай Васильевич подошел к зеркалу и откинул простынь. Он ожидал увидеть мутное стекло, самого себя в неверном синеватом свете, коленопреклоненного Гуро посреди мертвой комнаты. Он откинул ткань – и отпрянул. Зеркало отражало двух Черных Всадников. Один поднимался с колен; со второго ветром сорвало капюшон, под которым не было головы. Позади расстилалось поле, бушевала гроза, и от горизонта поднимался красноватый туман. Луна, разросшаяся на полнеба, багряная и жуткая, тяжелым взглядом сверлила им спины. – Вы, Николай Васильевич, – тихо сказал Гуро у него за спиной, – последняя моя надежда. С вами я сумею закрыть Окно в Ад. Чтобы никогда более не видеть Ока Вия… Он сжал плечи Гоголя ладонями – и толкнул в зеркало. Николай Васильевич выставил руки вперед – и наткнулся на холодное стекло. Зеркало рухнуло на пол, разлетелось на осколки, и каждый из них отражал пылающее Око – сотни, тысячи! Чудом Николай Васильевич устоял на ногах. – Нет, нет же! – закричал Гуро. – Ты обещал мне, Вий! Темный от рождения в обмен на возможность не видеть! Ты обещал! Вий заворочался в небе; тысячи глаз в осколках дрогнули. Грянул гром – сухой, без дождя и молний, и его раскаты донесли до них ответ: – Тебя проклинала Мария, а мне и смысла нет исполнять ее условия. Вы нужны мне для другого. Сегодня я выезжаю с Охотой! В ту же секунду неведомая сила подхватила их и вытащила сквозь окна наружу, туда, где бесновался ветер и раскаты грома гремели, не умолкая. Охота, пронесшаяся мимо, подхватила их, и вот уже под ними литые черные конские спины, ветер свистит, разрывая клубы тьмы на тонкие лоскуты, и Око в небе смотрит одобрительно. Словно все случилось, как было задумано. *** На следующее утро Николай Васильевич, проснувшись, обнаружил себя в кровати в том доме, где он снимал квартиру. Долго лежал он, разглядывая потолок, покрытый трещинами, слушал дикий стук сердца, но все же сумел подняться с постели. Платье его, заботливо убранное кем-то в шифоньер, было сухим и чистым, сапоги – тоже. На ногах, вопреки опасениям, ни следа земли. Выдохнув с облегчением, он направился к зеркалу, намереваясь причесаться. – Человеком я рожден, человеком и останусь, – прошептал Гоголь твердо и уверенно, чтобы ни единого сомнения не возникло. В дверь постучали – громко и настойчиво. – Входи! – крикнул Гоголь, уверенный, что это Яким принес умываться. Дверь скрипнула за спиной, и в зеркале отразились два Черных Всадника. Позади них простиралось пустынное поле, вытоптанное тысячами лошадей, и полнеба закрывало собой багровое Око, внимательно наблюдавшее за всем, что в мире происходило. – Вижу, вы уже встали, Николай Васильевич, – тихо сказал Яков Петрович, закрывая за собой дверь. ___________ [1] Навь – обитатель загробного мира, потусторонняя сущность.