ma chérie

       Руки Юбин тонкие, бледные, изящные, задирают подол платья цвета вишнёвой крови, скользят по фарфоровым бёдрам, натыкаясь на родинки и детские шрамы, никак не подходящие дворянским девушкам. Юбин вжимается губами в шею, и Минджи откидывает голову назад, ударяясь об решётки окошка исповедальни. Минджи, самозабвенно, ловит ладонями хрупкие юбиновы плечи, стискивая меж пальцев ткань рясы. И выдыхает. Томно, долго, сдерживаясь. Юбин находит губами другие губы; целует. Холодно, мокро – за окном с утра моросит лондонский дождь, а в церкви, в каменных стенах, согреться есть возможность только от молитв. Ими Минджи занимается. Что-то шепчет; в её шёпоте Юбин слышит пение ангелов, а в её стонах – демонский вой.        Господи, прости меня, я согрешила.        Юбин сильнее вжимает Минджи в стену, пытаясь удержать. Путается в подоле платья. Задыхается в запахе. Минджи в ответ – ведёт носом по щеке, шумно выдыхает на ухо, и полной грудью вдыхает лаванду. От касаний Юбин по ногам мурашки. Кончики её пальцев холодны, как лёд, а Минджи горит, как лава. Она красная, взгляд затуманен. Им она находит Юбин, глядит глаза в глаза, читает в ней отчаяние – грех за блуд несмываем – и тянется сама, хватая за воротник. Они снова целуются, целуются, и у Юбин болят губы, она едва стоит на ногах, голова идёт кругом, а сердцу тесно. Юбин, бесшумно, молит о прощении, продолжая сцеловывать с пухлых минджиных губ вкус солнца. Это сводит с ума. Заставляет привыкать. Юбин не может оторваться. Она обязана. Но не может. Юбин положено сопротивляться соблазну. Она успешно справлялась с этим более чем два десятка лет. После появилась Минджи, и Юбин начало казаться – что дьявол может переступить через порог священного места, если выглядит, как божество. Когда Минджи отрывается от Юбин, облизывая влажные губы, она находит в себе смелость улыбнуться, и на её улыбку – у Юбин наворачиваются слёзы. Улыбка у Минджи, как весенний свет. Она яркая, ярче, чем витражное окно, ярче, чем её изысканные платья, она драгоценнее тысяч рубиновых колец и ожерелий. Юбин дарит быстрые поцелуи в минджины щёки, собирая тонкими, обветренными губами румянец. Этого ей становится мало. Она отбирает одну руку от минджиных бёдер, из-за чего девушка почти падает, потеряв опору. Свободной ладонью Юбин обрисовывает минджино лицо. Любовно, ласково, и Минджи ластится к сухой ладони, пахнущей ладаном, посматривая на Юбин через полуопущенные ресницы.        Боже, сохрани мою душу.        Юбин, проводя большим пальцем по нижней минджиной губе, нажимая кончиком ногтя на родинку, говорит, звуча так, словно плачет: – Ты прекрасна, ma chérie. Её хриплый, бархатно-низкий голос, в стенах узкой исповедальни – заставляет умолять, о чём, неясно, но от него выворачивает наизнанку кости, и Минджи не находит в себе спокойствие, не находит слова, в ней царит безумие, которое не упокоят молитвы, иконы, церковные песни. И Минджи ругается, чёрно и недозволенно, теми словами, что выучила, играя с крестьянскими детьми, тайком выбираясь из отеческого поместья. Из-за этого Юбин возмущённо хрипит. Хмурится. Она так всегда делает, встречая неправильные вещи в доме Божьем. Минджи ей не даёт начать нравоучения, которых полно в её проповедях, и льнёт ближе, кусаясь, целуясь, сплетая язык с юбиновым. В её поцелуях хитрый шёпот, им она опаляет лицо, говоря: – Хочу покаяться. Юбин, задыхаясь от её жестоких нападок, теряя воздух из лёгких, сипло бормочет: – В чём? Громкий грохот по ту сторону стены вынуждает Юбин подпрыгнуть на месте; с звонким чмоком оторваться от Минджи. – Пастырь! – кто-то настойчиво стучит в дверь исповедальни; по голосу Юбин узнаёт одну из паствы. – Все вас заждались! Вы в порядке? – Да, – немедля отвечает, но сломано и глухо. Прокашлявшись, Юбин повторяет: – Да, не о чём беспокоиться. Извините меня, я незамедлительно к вам выйду. Сердце стучит так, что отдаётся в ушах. Удача, что у Юбин есть привычка закрывать дверь изнутри, в какой бы комнате она не была. Минджи выглядит безмерно расстроенной, грустной, неудовлетворённой, и для Юбин наказание уходить от неё. Но сбежать не выйдет. Юбин положено, на Юбин возложено проводить службу. – Не уходи, прошу, – тихонько просит Минджи, утыкаясь носом в юбинову шею. – Не положено, – с силой выдавливает из себя Юбин, – мне должно выполнять обязательства. Юбин, осторожно, чтоб Минджи не упала, выпутывается из объятий, шустро приводит причёску в порядок, поправляет рясу, цепочку и серебряный крест на талии. Пару раз вздыхает, напуская на лицо невозмутимость, и напоследок целует Минджи в надутые, из-за обиды, губы, сказав: «Выйдешь, как я начну проповедь».

\

Минджи наведывается в церковь по только ей известному расписанию, и каждый раз, как она уходит, Юбин разбивает острые коленки об плитку каменного пола, замаливая грех. В позе она проводит с несколько часов от конца службы, молится, не обращая внимание на промозглый ветер с улицы. Складывается такое в обязательный ритуал. Без него Юбин не засыпает. Что-то не даёт, рвёт глотку, заполняя глазницы чёрным, гадким смогом. С губ слетают заученные с отрочества бесконечные молитвы. Кроме тьмы закрытых век, Юбин слепит окрашенное через витраж красно-оранжевое солнце. Оставляет пятна на серых плитах. Окрашивает чёрную рясу, окрашивая заодно – пропащую юбинову душу. Коленки изрядно болят. Будто испещрены гвоздями. Из-за вечного холода голос Юбин ещё ниже, чем обычно, но тише, потому что глух, а горло надрывает огнём. Но она не замолкает в речах, ни сейчас, читая, как в бреду, молитвы, ни во время службы, всегда поочерёдно смотря пастве в глаза, в безропотно доверчивые, рассказывая в тысячный круг про то, что Господь с нами и всё видит. Он видит всё, – каждый раз думает Юбин, ожидая Минджи, – и раз так, когда грядёт моё наказание? Наказание не приходит. Юбин лишь живёт в вечном беспокойстве, за Минджи, за свои тайны, за то, что скрывает много больше, чем раньше. Скрывает под рясой тело, скрывает, благодаря холоду, изредка срываемый на высокое звучание голос, скрывает чувства – потому что они запретны, – скрывает жгучие, красные пятна на шее. Тайны, тайны, тайны. И Юбин страшно, до непрерывной дрожи. Она обращается за помощью, моля и упрашивая, целует потрескавшимися губами серебряный крест, и последующие утра несут для неё новые, и новые грехи, нависающие кровавым дождём над головой. Появление Минджи – засвечивает всё. Юбин, бывая рядом с ней, не страшится. Всё, что она может – ощущать в груди тепло, иногда до рези невыносимое, такое, что ощутила однажды ребёнком в храме. Из-за Минджи Юбин забывает обо всём. Что будет, если все узнают, что будет, если на Юбин польётся кара. Беспокойства оказываются неважным. Бесполезными. Ненужными. Юбин следует за Минджи, как безмозглый щенок, и любит, отчаянно, не требуя ничего взамен. Образ Минджи возникает во снах. Во время проповеди, натыкаясь на неё, внимательно слушающую на задних рядах, Юбин едва не запинается, забывает, что хотела сказать, о чём говорила, и в груди – снова жжётся, снова ноет; и желание обнять её кажется нестерпимым. Как то Юбин понимает, что рядом с ней, изредка не вспоминает даже о Боге. Будто ничего иного не существует, как её дыхание, её красивые, нежные глаза, запах роз и солнца с её тонкой кожи, её улыбка – смущённая, краткая. Юбин иногда способна писать тысячи листов исключительно про неё. И иногда она сбивается, готовясь к службе, внезапно вспомнив лицо Минджи. Молитвы, слетающие с губ, становятся быстрее и сбивчивей. Юбин крепче сжимает между собой ладони, прижимая серебряную цепочку, намотанную на руки, к подбородку, и едва не роняет на ледяной каменный пол горячие слёзы.

\

Церковь сегодня безлюдна. Тихая, мирная, спокойная и сонливая. К зиме деревья осыпаются, сбрасывая ржаво-сухую листву на дорожку. Осенний ветер разгоняет листья повсюду, мешая прихожанам, когда, незвано, хруст раздаётся под их ногами во время проповеди. И Юбин, как единственной присматривающей за их небольшой церковью, должно прибираться. Она выискивает в чулане старую, держащуюся на одной силе духа метлу, и, дрожа от холода в тонкой рясе, выходит на пустой двор, вдыхая воздух, пахнущий талой листвой. Принимается за работу. Заняться всё равно нечем. С высоты холма Юбин рассматривает низенькие городские постройки, серые, дымящиеся смогом дома, грязные улочки, и до неё раз в несколько минут доносятся громкие детские крики. Лондон под ногами очень живой. Вокруг Юбин – местность несколько мёртвая, и в ней Юбин, отчего-то, уютно. Она может отдохнуть. Не следить секунда за секунда за своим поведением, за своей речью, мимикой лица. Она в праве, подметая листья, скребя метлой по дорожке, слегка улыбаться, наслаждаясь ветряной и пасмурной погодой. На макушку падает ярко-жёлтый дубовый лист. Слева звучит чистый, звонкий смех. – Забавно выглядишь, – Минджи, закутанная в тёплую накидку, прикусывает в смехе губу, находясь по ту сторону забора из чёрного железа. – Графиня, – выдыхает в сладостном удивлении Юбин. Закатив глаза, Минджи цокает языком и недовольно: – Пастырь. – На сегодня служба не запланирована, – Юбин, растеряно, но не показав того, переводит взгляд с Минджи на дорожку, продолжив подметать. По шее пробежали мурашки. Присутствие Минджи всегда – заставляет трепетать. – Никто не пришёл? – она осматривается по сторонам. Повсюду царит тишина. – Да, – кивает; каштановые пряди выпадают из наспех сделанного хвостика. – Со вчера шёл беспрерывный ливень, по этой причине прихожане решили преодостерчься, оставшись дома. – На холм и впрямь пришлось долго забираться, – мягко усмехнувшись, Минджи открывает скрипучую калитку, подходя поближе. Юбин делает глубокий вздох. Сердце стучит, как бешеное. Она неуверенно отвечает: – Раз так, вероятно, не стоило трудиться, приходя в церковь? Минджи останавливается ровно в трёх шагах, под тенью высокого дуба. За её спиной неспешным танцем опадают листья. Юбин, вновь ощущая в уголках глаз слёзы, а внутри – шторм, любуется красотой, притворно видя от Минджи расходящийся солнечный свет. Минджи, улыбнувшись, наклоняет голову: – Не рада меня видеть? Из рук едва не выпадает метла. Юбин впопыхах, задыхаясь, отвечает: – Рада. Неосторожный разговор способен навлечь беду. Юбин забывает об этом, видя Минджи. Сначала смотрит на её сомкнутые под мехом накидки руки, на кольца, тонкие, широкие, тусклые, потому что небо затянуто дождливыми тучами; следом на бархат её платья, с первого взгляда невероятно мягкого, что Юбин тотчас хочет прижаться к её груди щекой, слушая ритм сердца. Потом Юбин, смущаясь, находит взглядом светлые волосы, завитые, пахнущие дорогими духами, находит россыпь родинок на минджином лице, бледном, от недостатка солнца. Но если у Юбин бледность – болезненная, то у Минджи фарфоровая, королевская, она выглядит как принцесса, она выглядит как королева юбинова сердца. И натыкаясь на её глаза – Юбин теряет мысли, смыслы, слова, но не теряет себя, рядом с Минджи Юбин себя обретает, как если бы до неё – пряталась под чуждыми образами, под чуждыми именами и прозвищами. Юбин вдруг снова боится, парадоксально и странно, и боится не за то, что их раскроют, а за то – что случится с ней, Юбин, если вдруг, в один из дней, она лишится Минджи. Воздуха становится недостаточно. И у Юбин по новой трясутся руки, хватает крупная дрожь. Это невыносимо. Потому что Юбин не позволено бояться за себя. Она должна бояться за других, чтоб брать их вину на себя, чтоб отпускать её, позволяя тем, другим, без беспокойств жить. Минджи словно сжимается под тяжестью ветра, под страхами Юбин, которые бесчестно читает в её огромных глазах, и выглядит в сто раз Юбин благодушней, как если бы прямо тут прощала миллион нерассказанных грехов. И Юбин может спокойно выдохнуть лишь тогда – когда Минджи делает три шага вперёд, те, что их разделяли, и прикладывает тёплую, удивительно тёплую ладонь к щеке, заправляя выбившуюся прядь за ухо. – Я не в церковь пришла. К тебе. – тихо признаётся Минджи. Ведёт пальцами по скуле. По линии челюсти. Юбин молчит, но более не паникует, а только тонет в нежности минджиных глаз. Юбин глухо угукает, и то смешивается с песней осеннего ветра. – Холодно? – она кладёт всю ту же тёплую ладонь на ледяные юбиновы, хватает, согревая. – Очень, – без утайки говорит, – но мне нужно закончить уборку. – Через час ветер растащит листья вновь, усмотреть не успеешь. – Зато они окажутся подальше от порога церкви. Минджи тяжело, осуждающе вздыхает, и тянет Юбин за руки к себе, так, что она роняет метлу с громким стуком, и оказывается вплотную с девушкой. Рост их одинаков. Юбин чутка выше – но у Минджи каблуки. Ладони сжатые другими ладонями понемногу оттаивают, но у Юбин возгорается тепло в груди, отогревая даже заледеневшие ноги. – Вся проблема вас, церковников, в том, что страдаете не пойми для какого смысла, – серьёзно произносит Минджи. – Блаженные мученики, zut! – Не ругайся, – Юбин морщится. Минджи снова закатывает глаза: – Непорочная святоша, пастырь? – тон её издевательский. На Юбин это действует так, что она покрывается румянцем и смущённо фыркает. Минджи приглушённо хохочет. Поддаётся вперёд. Но Юбин – испуганно – отворачивает голову, отстранившись, и Минджи смазано целует ниже скулы. С её губ во второй раз соскальзывает ругательство. Во второй раз – Юбин её отчитывать не может. – Не тут, – шепчет Юбин. Взгляд у Минджи меняется. С озорного – на томный, потемневший. Минджи кивает, цепляет Юбин за одну руку, сплетая пальцы, и первой тянет с дорожки в сторону церкви. Юбин, податливо, идёт следом. Не сопротивляется, потому что ей самой требуется. Никогда Юбин не хотела ничего сильнее Минджи.

\

Минджи прижимает Юбин к массивным дверям, как только эта дверь закрывается. Спину холодит застылое дерево. Юбин, в этой дурацкой, тонкой рясе, трясётся, и Минджи её дрожь пытается убрать губами, целуя бледные костяшки, длинные, аристократичные пальцы, и запястья – где чётко проглядываются синие вены. Юбин едва не скулит. Жалобно, как дворняга. Она перехватывает руки Минджи, закидывает себе за шею и тянется к её губам. Вновь холодные. Но мягкие, нежные, цвета молодой вишни, и Юбин, сцеловывая привкус весны, жмурит болезненно глаза, чувствуя безосновательное желание разрыдаться. Горячим шёпотом Минджи унимает юбиновы слёзы. Она смеётся в поцелуе, так, как никогда не сможет сама Юбин. И Юбин, за этот смех, обнимает Минджи до удушливого крепко, смыкая руки на талии, находит губами венку на её шее – целует, целует, пока Минджи, называя по имени, просит перестать. Всё так же, переплетая пальцы, Минджи тянет Юбин вглубь церкви. Они едва не спотыкаются об две ступеньки, по пути к алтарю. Алтарь вечно украшен свежими цветами, что приносят шибко богатые прихожанки. На фоне цветов Минджи особенно прекрасна. Юбин усаживает её на каменную поверхность, утыкается носом в мягкое плечо, и бархат платья приятно ласкает кожу. Она трётся щекой. Минджи с неё смеётся. Накидка полностью спадает, падая куда-то за алтарь. Минджи путает руку в юбиновых коротких волосах, распуская хвост, и успокаивает, утешает. А Юбин, начав урчать, собирает с алтаря один из цветков – лилию – и, распрямляясь, устраивает её за ухом Минджи. – Кажется, цветы предназначаются не мне, – притихши отзывается Минджи. Влюблённая Юбин может сказать лишь: – Я не уверена. Влюблённая Юбин может лишь поцеловать Минджи в бессчётный раз, отыскав ледяными пальцами её бёдра, чтоб прикасаться ближе, горячее, чтоб чувствовать Минджи хотя бы не всю, но часть. И касания Минджи нравятся. Ей нравится, когда касается Юбин: осторожно, выверено, боясь лишний раз сделать больно. Но больно она не делает. Никогда, ни разу. Всё, что Юбин делает – это отдаёт себя Минджи всю, любит без остатка, и смотрит на неё с такой важностью, будто это Минджи однажды сотворила мир и наделила жизнью каждого человека. Думая об этом, Минджи пугается. Всей глубины чувств, всему, происходящему с ними. Заражается страхами от Юбин. От этих же страхов избавляясь, когда Юбин её целует, честно и хаотично, будто впервые, пока за ними высокое витражное окно, единственная достопримечательность церкви, начинает сиять лучами солнца, наконец вышедшего из-за туч, впуская в низенькую каменную постройку цветастые огни. И вокруг – всё становится очень цветным. Кроме красного на опухших губах, кроме розового румянца на щеках, у Минджи светлые волосы начинают отливают рыжим и фиолетовым. А Юбин смотрит на неё, смотрит так, как никогда ни на кого не смотрела, и её, как морем, которое она видела раз в своей жизни, накрывает. Любовью, обожанием, зависимостью, привязанностью, восхищением, преданностью и вновь любовью. Минджи от её взгляда робеет, как маленькая девчонка, а не как та, что могла одним словом свести неумёху Юбин с ума. Церковь, из-за закатного солнца, несравненно яркая. Наверное, впервые за историю. В свете Минджи видит Юбин донельзя чётко. Её родинку на щеке, её покусанные губы, её длинную шею, её узкие плечи, с этой ненавистной рясой – из-за того, что Юбин посвятила жизнь Богу, она не может посвятить её Минджи, – и резко вдыхает через нос, чтоб через секунду, схватив Юбин за затылок, прижать к себе, вынудив упасть на подкосившихся ногах. Они целуются лихорадочно, неряшливо. Кусаются, оставляют ранки на губах, Юбин впервые дозволяет себе подобное. Она касается языком родинки на минджиной губе, вызывая у неё рваные стоны. Пальцами уже расшнуровывает платье. Путается, тяжело дышит, спешит незнамо куда. Но Минджи выгибается настолько вызывающе. Цепляется за шею, удерживаясь, подставляется под юбиновы губы. Просит о большем. Сбивчиво, хрипло. Зовёт по имени. И просит, просит:        – Юбин, пожалуйста.        И Юбин едва не теряет рассудок. Потому всё, что может – целовать до саднящих губ, до фиолетовых отметок на ключицах, до нехватки дыхания от стонов. Пока Минджи держится за шею, плечи, корябает ногтями, и каждое пожалуйста шепчет на ухо, делая невыносимо мокро и жарко. Суетливо Юбин спускает с Минджи платье, её кожа вмиг покрывается мурашками, и Юбин начинает переживать, что она простудится. Но потом видит, как горит минджино лицо, как прикрыты у неё глаза от желания, понимая, что им сейчас обеим – как под пеклом. Дыхание застревает в горле. Юбин глядит на полуобнажённое тело Минджи, касается её ключиц, как к божественному, и ловит пальцами блики разноцветного стекла. Целует каждые. Синие – меж ключиц. От влажного поцелуя Минджи вздрагивает. Она наматывает волосы Юбин на ладонь, приводя себя в чувства. Но потом Юбин жёлтым целует у груди, и Минджи, на вздохе, стонет, и от её стонов Юбин не может стоять на ногах. Красное остаётся у Минджи на губах. Юбин целует едва. Невесомо. Собирает цвет языком. Минджи просится, притягивает к себе, сжимая ноги вокруг талии, на щеке у неё – зелёный, и там жжётся поцелуй. Лилия плюхается Юбин в ноги. Как и платье Минджи. Красный бархат валяется в ногах, обе не думают про то, как много платье стоит, и Юбин следом, судорожно, расстёгивает корсет дрожащими руками. Минджи с её неловкости хочет смеяться, но вместо смеха хриплые стоны – когда Юбин губами трогает грудь, плечи, ниже, ниже. Корсет тоже отбрасывается на пол. И Юбин, медленно выдохнув, замирает. На Минджи надета одна белая сорочка. Легкая, неощутимая, и в ней – её облик слишком прекрасен. Юбин не может оторваться. Несмело указательным проводит линию от подбородка до живота. Будто пробуя, каково – чувствовать кожу Минджи, мягкую, приятную, когда разделяет только тонкий клочок ткани. И Юбин утробно стонет, пока Минджи, смотря через ресницы, выглядит как выражение всего запретного и манящего. У рёбер солнце отсвечивает на сорочке оранжевый цвет. Юбин наклоняется, чтоб коснуться. Целует её живот поверх ткани, слыша над головой тихий полустон. И от одежды, от минджиной кожи – пахнет по-особенному, интимно, головокружительно, Юбин посильнее вдыхает запах, в нём растворяется, как звёзды после рассвета. Она руками, сначала, упирается об холодный, твёрдый каменный алтарь, нависая над безмолвной Минджи. Та молчит подозрительно. И впрямь тихо. Раньше Юбин в её молчании читала слова, зная обо всём. Но теперь Минджи молчит – смотрит с благоговением, перебегая глазами туда-сюда, словно за одну секунду хочет рассмотреть Юбин всю, запоминая даже мелкие детали. Поцелуй в щёку. Шёпот на ухо: привычное ma chérie, из-за которого Минджи ощущает себя самой счастливой во всём мироздании. У Юбин оно получается слишком ласково, она вкладывает в буквы всю любовь, говорит мелодично и ровно, бархатисто. И Минджи, не подавив чувства (и зачем подавлять), льнёт к Юбин, находит губами губы, улыбается широко-широко, хотя сказать Юбин несоизмеримо много всего. Юбин сказать ей тоже хочет многое. Но на слова им вечно не хватает времени. И Юбин, во всём своём чёрном, когда Минджи полностью в белом, надеется суметь высказать всё, томящиеся внутри, тем – как оставляет на минджиной шее отпечатки уже не солнца, но губ, как отсчитывает её мурашки пальцами, перебегая к бёдрам, острым коленкам. Минджи горячая. Она невыносимо горячая для холодных юбиновых рук. И от контраста Минджи вздрагивает, но просит ещё, и Юбин, неосознанно, про себя молится, потому что тут, где на стоны сейчас рассыпается Минджи, Юбин едва не каждый день читала библию, говоря о Боге. Но всё божественное Юбин видит только в Минджи. Всё то, почему бежала к Богу, в церковь, пусть пришлось скрывать себя. Она видит в Минджи дом и спасение. Она, целуя её, ощущает себя целостной, радостной и, самое главное, живой. Отцветы витража, всех цветов сразу, цветут на тонких руках Минджи, обнимающих Юбин за шею. Юбин засматривается на Минджи, плотно закрывшую глаза, как на её лице жёлтый, синий, зелёный, оранжевый, красный, розовый и много, много, и Юбин – губами каждый, а Минджи теряет голос в стонах. Как-то слишком идеально звук её стонов слушается в стенах церкви. Поражает всегда. Будто всё, что делала Юбин до встречи с Минджи – вело к ней. Потому-то в её, Юбин, руках, Минджи всегда помещается идеально, чувствуется идеально, потому-то – оставлять поцелуи на ней всегда идеально и приятно, и её улыбка – всегда вселяет в пасмурную душу Юбин солнце. Потому-то – Юбин тянулась к ней, несмотря на всё помехи, на запреты, на противоречия. Если любовь к Минджи – грех, Юбин примет наказания, вечные муки после смерти. Примет всё, что преподнесёт ей небо, пока может быть с Минджи здесь, на земле. Юбин заглядывает в приоткрытые глаза Минджи, вишнёвый цвет солнца целует её у век, и Юбин целует следом – в приподнятый уголок губ, чтоб прошептать сокровенным шёпотом, как молитву: – Я люблю тебя, ma chérie.        Если любовь к Минджи – грех, Юбин готова грешить каждую секунду своей жизни.