Ковид-Мадрид-Токио-Москва: вспомнить всё

Глава 2. Запах прошлого Нужно найти паспорт и справки, но сначала — выпить кофе, пусть даже разговор с Гисленом уже выбил остатки алкоголя из крови и сна из-под век. По пути на кухню он привычно задевает чемодан, стоящий в холле уже… сколько?! Год?! Нет, чуть меньше, с той тревожной ночи после финала гран-при в декабре, когда Юзуру снова проиграл Нейтану, и когда Хави, поздравив Юзу с днем рождения просто эсэмэской — трус! –вдруг проснулся под утро от взявшегося ниоткуда цитрусового аромата и ощущения нежной кожи на твердых мышцах под пальцами. Что-то ему приснилось, чувственное и тревожное. Он тогда совсем обезумел, ринулся собирать вещи и даже заказал билет на ближайший рейс в Турин. И вдруг вспомнил, что лететь некуда. И не к кому. Да и Юзу с Гисленом уже, наверное, были на пути в аэропорт…. А потом, присев на кровать, заметил приоткрытую дверь гардеробной, где накануне наводившая там порядок Лаура разложила саше с апельсиновым цветом. Один забытый ароматный мешочек с таким похожим на его запахом просто остался лежать на прикроватной тумбочке. Рядом с пачкой презервативов. Хавьеру даже стало неловко перед сестрой, что он их не убрал — хотя она, конечно же, догадывалась, как и чем он лечит ностальгию по своей прежней жизни. И по тому, кого он в той жизни оставил. Лаура, как и родители, знала о них с Юзу, переживала за обоих, обожала мальчишку до умопомрачения, зацеловывая при встрече сладкие щеки — и он, хитрюга, всё ей позволял! Мама тоже баловала его бессовестно, норовя испечь к визиту любимца что-нибудь особенно вкусное и неполезное, а потом умильно наблюдала, как этот как бы хрупкий как бы ангелочек аккуратно поедает её калорийный десерт, щуря от удовольствия свои японские глазки. А папа, напоминавший своей отеческой влюбленностью в Юзуру Гислена и всегда как-то особенно бережно обнимавший его при встрече?! Да и найдется ли хоть кто-то в здравом уме и твердой памяти, независимо от пола, возраста и сексуальной ориентации, кто не любил бы Юзуру Ханю — кроме тех, кто так же страстно его ненавидит? В обоих случаях сила чувств космическая, равнодушные отдыхают в другой Галактике — там, где коньков отродясь не видели… Именно сестра не дала ему снять со стены фотографии их совместных подиумов. Одну из них он особенно любил — ту, с их первого у Орсера Finlandia Trophy. На ней совсем юный Юзуру смешно хихикает «stop it, Хави», морща бархатный носик и толкая его локтем, потому что его испанский дурень с застывшей улыбкой на покер-фейсе, тихонько щекочет ему лопатку. С тех пор они почти всегда так делали, с какой бы стороны друг от друга не стояли — пусть даже со временем Юзу привык к его руке, а у Хави стало меньше сносить крышу от его гибкой спины. Так было и на том их последнем, олимпийском, подиуме, где гибельно прекрасный Сеймей по-прежнему вжимался лопаткой в его щекочущую руку, улыбаясь солеными от слез губами. Какой же я был эгоист, что испортил тогда Юзуру праздник, ещё раз напомнив перед церемонией о своем уходе! Flashback Ты такой плохой, Хави, — твердил он любимыми дрожащими губами, пытаясь веером рук осушить себе щеки. А до того все упирался лбом ему в плечо, повторяя «я не могу продолжать без тебя» и оставляя на белой рубашке мокрые следы. Бедный Шома, с его почти нулевым английским и вечной сонливостью — он так до конца и не понял, зачем его-то тискают и обнимают. Ну почему именно в тот главный для Юзу миг я решил снова напомнить, что ухожу — думал, что в пылу подготовки к Играм он об этом забыл? Или мне просто было необходимо освободить и его, и себя от этой сладкой постоянной муки, в которую превратилась к тому моменту наша… жизнь. Всё-таки ты, Фернандес, трус — если до сих пор избегаешь слова «любовь», которого не боялся даже юный японский мальчик, потребовавший когда-то «коуча Брайана» с фигуристом Фернандесом в придачу… Или в придачу шёл всё-таки Орсер? Да и чего ему было бояться, этому храброму котенку — после пережитого прямо на сендайском катке землетрясения, когда сверху падали куски потолка, а под ногами трескался лёд, и он, прямо в коньках, бежал к спасительной двери? Или когда после прокатов он боролся то с приступом астмы, то с невыносимой болью в животе, который скручивало узлом, а пупок становился влажным? Непонятно, как он все годы катался с этим своим — как там его? — урахусом, никому не жалуясь… И куда вообще смотрела Юми— ведь операцию можно было сделать куда раньше?! Любимый. Нежный. Храбрый. Про безумие выхода на лёд после столкновения с Хань Янем на Кубке Китая лучше вообще не вспоминать. Но тогда, в Корее, меня просто разрывало надвое от противоположных чувств — желания остаться с ним, давшим мне буквально всё (ведь даже такой простой парень, каким я был до урагана «Юзуру», не мог не знать, чья одержимость толкала его — и меня — к победам) — и понимания, что пора завязать сердце узлом и уйти. Move on, как говорят американцы. Потому что болело уже не только сердце и уставшее от травм тело, но и душа, задавленная этим огромным, невозможным, прекрасным и запретным чувством, подмявшим меня, как паровоз Анну Каренину в программе Жени Медведевой. Да и сама Женя не смогла увернуться от летящего на неё на всех парах экспресса по имени Юзуру Ханю. Но тогда, стоя на подиуме, я еще не верил, что главная часть моей жизни уже позади. Что вообще-то вся моя жизнь позади… Шум ликующей толпы глушил мысли, лёд слепил белизной, усталость обостряла чувства, а в голове всё тот же виртуальный поезд стремительно уносил вдаль тонкую фигурку в костюме Сеймея — единственном, что сдерживал мои руки, поскольку не обтягивал его тело до наготы. Хотя, конечно, мои упрямые пальцы всегда жили собственной жизнью, независимо от слоев ткани на нём… *** Кофеварка заворчала, и запах кофе почти полностью перекрыл цитрусовый. Какое счастье снова ощущать запахи! Хави взял чашку, сел на диван и порадовался, что так и не разобрал чемодан — всё необходимое было внутри. Даже пара старых коньков. Глотнув обжигающей бодрости, он устало потер лоб и вернулся глазами к фотографиям и медалям в стеклянной витрине, где на нижней полке — а это еще что такое? — валялся какой-то тюбик. Неужели смазка — и он покраснел, снова вспомнив о Лауре. Нет, анальгетик. Тоже остался от Юзу — сколько же он там пролежал, и почему он только сейчас его заметил? Тюбик сразу напомнил о шрамах и синяках на любимых ногах, об изуродованной лодыжке и разбитых локотках упрямого «ребёнка» — а всё потому, что кое-кто во время тренировки любил скидывать с себя шкурку за шкуркой, напоминая уже не кошку, а грациозную ящерку, и оставаясь к концу занятий в одной обтягивающей футболке с короткими рукавами. Чтобы затем снова стать кошкой, осторожно нюхающей свою подмышку. Хотя Хави отлично помнил, что даже мокрый от пота Юзу почти не пах, и ему, Хави, нередко — всегда! — хотелось, чтобы запах был сильнее. Мальчишка вообще был маниакально чистоплотен, снаружи и изнутри, и Хави предпочитал не знать, что он делает для того, чтобы потом без стеснения отдаваться его пальцам, губам и языку… После того, как Хави собственноручно смазывал этой мазью причудливый узор синяков на стройных бедрах, не забывая покрывать их поцелуями. Stop it, Хави… *** Это вечное стремление Юзуру вперед и вверх всегда оборачивалось маниакальной одержимостью на тренировках, одержимость — травмами, травмы — паузами в подготовке, паузы — стремлением наверстать упущенное, восстановление — новой одержимостью. И этот порочный круг никогда не прерывался, а по-прежнему изумительное тело всё чаще напоминало, что его гарантийный срок уже истек, и совершенный на вид инструмент перестает быть безупречным. Господи, ну почему даже в те редкие моменты, когда отступали травмы, и здоровье позволяло Юзуру тренироваться без стресса, судьба выдергивала из рукава какой-нибудь гадкий джокер, вроде летящего наперерез китайца — и снова отправляла Юзу в руки врачей?! Именно после того столкновения Юзуру с Хань Янем, увидев неподвижно лежащее на льду тело в прямом эфире — самого Хави на том этапе не было — он физически ощутил, что это его, а не Юзу, кровь тонкой струйкой стекает на лёд. Он тогда почти сошел с ума — и ему до сих пор страшно думать, каково тогда пришлось Брайану. Что чувствовал их тренер, глядя, как этот тоненький упрямец, их бесценный мальчик — и дело вовсе не в деньгах японской федерации, просто Юдзуру давным-давно стал сердцем их «семьи», покорив всех и каждого, включая добродушного семьянина Гислена, — снова выходит на старт, с бинтом вокруг головы, с застывшим взглядом и набухшим от крови пластырем на подбородке. Чертов маленький самурай в окровавленных воланах… Этот миг изменил Хавьера навсегда, заставив понять, что он больше не может лгать — ни Юзу, ни себе. Скучал по нему мучительно, тоскуя сердцем и телом, которое просто болело от юзу-дефицита. Именно тогда он впервые ощутил себя внутри набирающего скорость поезда с неисправными тормозами… Где-то на станции пассажиры еще спокойно смотрели расписание и покупали билеты, шутили о погоде, стоя на платформе, с опаской разглядывали грозовые тучи, не подозревая, что их скорый проскочит мимо, сметая всё на своём пути… О том, что было потом, вспоминать было больно. Как они яростно любили друг друга после финала гран-при. Как Юзу плакал, зарывшись ему подмышку. Как у него самого начинали тревожно потеть ладони, когда юная девочка-праздник Женя Медведева на гала выталкивала Юзуру в центр катка на прыжковый баттл, а сам Юзу рядом с ней напоминал смешного щенка, улизнувшего к соседским детям, и лишь иногда, опомнившись, подбегавшего за лаской к хозяину. Как он не смотрел ему в глаза и был особенно нежен и ненасытен ночью после банкета — и как это стало случаться всякий раз, когда все трое оказывались на одном льду. Пока Хави, наконец, не понял, что пора уходить. Потому что Юзу на глазах переставал быть «его» мальчиком, становясь просто мальчиком. Ощущая себя мальчиком. Другим мальчиком. Чужим мальчиком. Мальчиком рядом с девочкой, мальчиком в девочке. Мужчиной рядом с женщиной — рядом с сильной девочкой-женщиной, которая знать не знала, какие страсти кипели между ними за пределами катка — да и на катке, когда её не было рядом. Но его мальчик всегда возвращался! И это было самое ужасное… … Сигнал о входящем смс снова вывел его из ступора. «Хави, сообщи, сможешь ли прилететь. И будь осторожен, журналюги уже что-то пронюхали. Думаю, часа через два сеть взорвется». Хавьер начал было писать ответ, но потом решил позвонить. — Гислен, скажи, мне просто надо знать. Что с ним? Он заразился? Он же вроде почти никуда не ходил! Как его легкие? Как его астма… На другом конце провода молчали. Потом раздалось тихое: — Хави, ты не понял. Он не заболел. Случился инцид-д-дент, — на этом слове Бриан слегка запнулся. — На него напали… А уже потом он… сам, — и на том конце провода кто-то — ведь это же не мог быть Гислен, правда?! — всхлипнул. И вот тут мир Хавьера Фернандеса рухнул окончательно.