Власть небес

***

      Анна думала.       Стоя под ливнем с холщовым мешком объедков, смотря на глубокую яму в земле, она могла думать лишь, что все-таки в дерьме что-то есть: миллионы мух не могут ошибаться. Ее старые ботинки смачно чавкали в грязи, словно похлебка на кухне кабака, где она работала и прожигала свою молодость. — Неужели все таки застряла в этой трясине? — с насмешкой крикнул отец с кухни, окна которой выходили на задний двор. Раньше он был огорожен ровными, белыми прутьями, а внутри весело колыхались цветы, источая то сладкие, то горьковатые запахи. То было раньше. Сейчас изгородь была ветхой, с дырами, а палисадник вовсе исчез. — Раскопала землю, закинула мешок и закопала, не забыв одобрительно присвистнуть себе под нос. Это все, что от тебя требуется.       Но она не слышала его. Ритмичный стук шенкующего ножа, жужжание мух и громкие возгласы из самого сердца кабака давно завладели вниманием девушки. Она уже и не помнила дня, когда бы не погружалась в это обилие звуков, растворяясь и сливаясь с ними воедино. Если не приспособиться, то можно свихнуться, и Анна давно это поняла, став одним целым с этим местом. Она - это кабак. И кабак - это она. И не было этому конца.       Закопав яму, она аккуратными шагами направилась обратно, стараясь не провалиться в рыхлую землю. Отец предпочитал выкидывать остатки еды на задний двор, где они годами гнили под слоем почвы, превращаясь в мясистую бомбу, из которой если и выберешься, то все равно пострадаешь: вонь придётся отмывать несколько дней.       Ступив на деревянный пол кабака и сменив ботинки на зеленые туфли в цвет ее сарафана, она направилась на кухню. Запах перца и пряностей ударил в нос. Анна никогда не понимала почему отец так щедро добавляет их в мясо. Пряности сродни золотой монете, а его дырявые карманы так и вопили о том, что деньги в них никогда не водились. Все гроши, что он зарабатывал, сразу же утекали в эту дыру. — Твоя мать умерла, потому что медленно работала. Понимаешь, к чему я?       Газен — так звали его: отца Анны, владельца этого кабака, умелого мясника и просто хорошего повара, который накормит и напоит вкусно, дешево и без лишних слов.       Взор отцовских глаз устремился на дочь. Пожелтевший белок и заплывшие веки давно не излучают жизнь и тепло, а когда он смотрит на нее так, как сейчас, то в Анне что-то замирает. Она не знает как поступить: опустить взгляд или же наброситься на него и сделать отбивную. К несчастью, это лишь глупая мечта, за которой после ничего не следует. Казалось, она вынашивает ее часами в голове, пытаясь вообразить самые изощренные способы расправы, но каждый раз приходит к одному и тому же — к давно изношенному наряду цвета плесени и ножу для разделки мяса. — Сегодня ты слишком медлительна. Давай поживее. Сегодня ты слишком разговорчив, — думает Анна, оглядываясь вокруг. Нужно срочно перевести внимание, иначе она взорвется как вчера. На стенах все по-прежнему красуются жирные пятна, что наслаиваются годами, превращаясь в сомнительные картины. Их можно разглядывать часами. По полу изредка пробегают насекомые и это каждый раз весело — узнавать старых и удивляться новым, хоть и наигранно: чем-то надо себя развлекать в этой дыре. Что могло так взбудоражить его старый язык? — Хорошо, — бормочет в ответ Анна, но ногти все же впиваются в ладонь. И ее это бесит. Эти ощущения безысходности и несправедливости. Они, как яд, растекаются по всему телу отравой и текут по жилам к голове, заставляя виски пульсировать. Тум, тум. Раньше ей казалось, что она бредит: в привычных, знакомых с рождения звуках кабака никогда не было никакого тум. Анна пила молоко матери и вслушивалась в бульканье яств на кухне, в крики заждавшихся гостей. Немного погодя морщилась от обилия звуков и мама тут-же накрывала ее одеялом, пытаясь заглушить шумный внешний мир, но это плохо помогало. Спустя время они потели и вылазили из под ткани, дабы вдохнуть свежего воздуха. После смерти матери ничего не изменилось. Каждую ночь она зарывалась под одеяло в своей комнатушке на втором этаже и вместо собственного дыхания слышала лишь скрежет ложек по деревянным тарелкам, постукивания пивных стаканов, скрип половых досок, чавканье и звон монет. О, она бы уже давно задрала подол сарафана и, в секунду получив месячную прибыль отца, сбежала. Ближайшие недели можно спокойно жить и даже не отказывать себе в ночлеге, но что потом? Торговать своим телом она не станет: оно давно протухло. Да и мама учила ее совсем не этому. Однако эти уроки никогда не приносили пользы, нет смысла продолжать за них держаться. Тум. Звук глухой и густой. Она встрепенулась и вдохнула горячий воздух. Поучения матушки явно были не для этого мира. Не для помойной ямы, в которой живет сейчас Анна. — Ощипай гуся, — вдруг резко заговорил отец. — Потом помоги Мире с гостями. Сегодня на удивление большой наплыв толстопузых выпивох, — хрипло хихикнув, отец вновь потерял интерес к дочери.       Анна молча развернулась к столу, на котором лежал гусь. Забавно, — одернула она себя, прежде чем дотронуться до птицы. — Когда мертвечина перестала быть такой мерзкой?       На белоснежном туловище гуся ярко поблескивали капли багровой крови. Они не впитывались и весело дрожали на перьях, словно дразнили. Ярко-оранжевые лапы были в песке, а две ноздри на клюве, подобно уже давно закрытым глазам, смотрели на Анну и словно выражали последнее желание — увидеть жалость. Гусь все еще пах горькой травой, и желудок девушки, к ее же удивлению, не свернулся в узел.       Ухватившись за большое мягкое перо, Анна резко дернула рукой. Ей предстоял нудный и кропотливый процесс: выдергивать сначала крупные перья, а уже потом — мелкие. Это занимало много времени, но результат того стоил. После того, как гусь, набитый фруктами и рисом, зажарится в духовке до хрустящей корочки, в ход пойдет пух. Им она набьет свои наволочки и еще несколько недель будет чихать, пока пух в подушках окончательно не уляжется, уменьшившись в несколько раз под весом ее тела.       Легким движением ножа девушка сделала продольный разрез на брюхе и принялась извлекать внутренние органы. Теплые и студенистые. Стоило сжать их в руке и они вылазили через пространства между пальцами, напоминая огромных слизней, которые вылазят из-под земли после дождей и сразу же умирают от набегов десятка маленьких ножек.       Девушка продолжала копошиться в брюхе гуся. Печень и сердце сгодятся в блюда, а все остальное пойдет на продажу фермерам в качестве корма для скота. Последний хруст - и голова гуся под давлением ножа отсекается от шеи и падает на пол.       Анна издалека услышала громкие вздохи Миры и ее быстрые шаги. Калитка распахнулась и на кухню вбежала девушка. Ее пышная грудь то поднималась, то опускалась вниз, а руки неустанно теребили сарафан. — Там! — ее лицо озаряла довольная улыбка. — К нам пожаловали маги-епископы из церкви!       Лицо Анны исказила косая улыбка. — Надеюсь, они здесь ради обряда очищения.       Отец отложил нож в сторону, вытер руки о фартук и молча вышел с кухни. — Чему ты так радуешься? — Подойдя к Мире, девушка толкнула ее в бок и вскинула бровь. — Если они обнаружат здесь что-то подозрительное, то не медля закроют это место, если вовсе не предадут огню. — Что-то подозрительное? — с усмешкой переспросила та. — Да здесь все кричит о том, что здесь не то, что нельзя есть, да даже дышать! — Это не меняет нашу ситуацию. Пусть здесь хоть цветы растут и звенят колокола для вида — маги церкви очень въедливы и проницательны, и это плохо. Нам нужна эта работа и эти деньги. — Гроши, — буркнула Мира и повернула копну пшеничных волос в сторону калитки, за которой доносились едва уловимые разговоры священников. Привычный шум от посетителей стих. — И все же давай насладимся такой редкой тишиной для этого места и посмотрим на точенные фигурки святош.       Анна закатила глаза — стоило бы сразу распознать к чему этот азарт в глазах подруги. Они вымыли руки, расправили сарафаны. Анна вытянула закатанные рукава, чтобы скрыть синяки на запястьях и они вышли с кухни в надежде, что маги наведались сюда ради парочки вкусных свиных окороков.       Две женщины и мужчина, разодетые в синие длинные платья, уже сидели за одним из столов вместе с Газеном. Их кожа была белой как кость без признаков румянца, а в глазах не прыгали блики, когда свет от керосиновых ламп бегал по лицу. Платья не были такими, какие ранее видела Анна. Широкие рукава с золотой окаймовкой полностью скрывали руки. Из под разрезов, которые начинались у бедер, по бокам виднелись длинные ноги, полностью замотанные в белые бинты. Ткань на груди была очень туго стянута, а на поясе поблескивали переплетенные золотые цепи, на которых висели маленькие книги из темной кожи. У девушек на голове был синий платок, ниспадающий на плечи и спину.       Анна пробежалась взглядом по кабаку. Людей было немного, но их бы хватило для нового дурного слуха. Некоторые уткнулись носами в деревянные стаканы и косо поглядывали в сторону магов, другие всего навсего стали говорить и похрюкивать чуть тише обычного. Анна смутилась — с чего бы этим отпетым выпивохам уважать магов из церкви?       Анна с Мирой вышли с кухни и заняли место у прилавка, начав ритмично протирать посуду и расставлять по полкам спиртные бутылки: делать все то, что они обычно не делают. — Пахнет здесь, однако, дурно у вас, — девушка хотела уткнуть нос в рукав, но все же остановила себя и попыталась убрать брезгливость с лица — получилось плохо. Ее голубые глаза были молодыми, но стеклянными. — Надо давно запретить подобные заведения. Люди здесь поглощают лишь порчу. — Перейдем сразу к делу. Вам есть что сказать, Газен?       Голос мага, казалось, разнесся по всему кабаку и повис в воздухе вперемешку с напряжением посетителей. Его голос был звонким, но глубоким и томным, как гуща воды на ночном озере. Анна однажды купалась в таком. Когда одна нога, а затем вторая вошла в темную глубину, пути обратно уже не было — чувство, что вода засасывала на дно, было и пугающим и притягательным одновременно. — Меня ждут овощи на кухне и голодные рты. Приходите завтра, — отчеканил отец, монотонно разглядывая трещины в полу, а затем, подняв глаза к потолку, окончательно потерял интерес. — Сегодня святош не принимаем, уходите. К тому же, ваша одежонка замарается. — Мило, что вы признаете это место таким, каким оно и является. — Я говорю о кровопролитии.       В кабаке мимолетно повисла тишина. Скрип лавок неприятно разрезал воздух. — Газен, ваше имя толкуется как милость Божья, так ведите же себя соответствующе. Боги не любят, когда их дары оскверняют, — мужчина привстал с места, звеня цепями. — Меня зовут Александр. Именуют меня верховным епископом церкви возрождения и вы прекрасно осведомлены, почему мы здесь. Мы не пользуемся насилием, но если на кону стоят жизни невинных людей, то церковь устраняет опасность. — Епископ полез в рукав и достал длинную, тонкую иглу. Убедившись, что Газен увидел, мужчина положил ее на стол и сел обратно. Метал иглы еле поблескивал серебренным светом от свечения ламп, из-за чего игла скорее походила на простую нить. Они хотят запугать его этим? — пронеслось у Анны в голове. — А теперь поделитесь с нами. У кого вы закупаете мясо и кому из животных оно принадлежит? — Я сам охочусь. Мясо как попадется: бывает лось, бывает кабан, глухарь.       Анна подавила в себе стон. Всю жизнь она живет с отцом под одной крышей и еще ни разу не видела, чтобы отец приносил туши именно этих зверей. Зачем он врет? — Местные поговаривают, что приготовленное мясо отдает сладостью, — продолжил мужчина. — Вы вместо соли кладете сахар? — Люди не ценят хороший вкус трав и специй. — Жители деревни жалуются на то, что их родственники пропадают после посещения этого кабака. Отцы, дети, старики, — заговорила вторая девушка-маг со сжатой челюстью. Казалось, она всеми силами пытается показывать эмоции, но ей словно это не знакомо. — Все они едят и пьют здесь, а затем исчезают. Да так, что их никто не видит при этом. Либо ваши блюда испорчены, либо...       Жестом руки Александр остановил соратницу. — Девушки, подойдите, — приказным тоном сказал маг, даже не смотря в их сторону, но так, что было понятно всем, к кому он обращается. Мира встрепенулась и повиновалась.       Лавка с грохотом упала назад. Газен метнулся к кухне, но игла оказалась быстрее. Крупный мужчина замер на месте, словно ноги приросли к доскам. Из его спины торчала лишь малая часть иглы, источая теперь золотое свечение. Одна рука епископа была направлена в сторону Газена, удерживая на нем магию, а второй он схватился за подбородок одной из его соратниц. Александр наклонился и что-то прошептал ей на ухо. Из глаз и ушей девушки тут же потекла кровь.       Анна не сразу поняла, что именно произошло. Прежде, чем она огляделась вокруг и увидела застывших на месте людей, прошло несколько секунд. Они не моргали, губы не шевелились, а тела замерли в обыденных позах. Лишь она с Мирой и гости из церкви могли двигаться. — Подойдите, — сказал епископ. — Вам ничего не угрожает. — Пока вы верны правде и Богам, — добавила девушка, вытирая кровавые ручьи слез другой. — Отец, он.       Александр нежно улыбнулся. — Он не может двигаться. Другие же не могут двигаться, слышать и видеть. Все, что сейчас остается делать их телам — качать кровь по телу и вдыхать этот смрад.       Анна знала, что маги-епископы делают то, что простому смертному и не снилось даже в самых сладких грезах, но она не могла скрыть потрясение. Ее редко что способно удивить и напугать, не то, что заворожить, но у магов это получилось. В глазах Анны заплясал интерес. Может быть, все не так уж и плохо?       Она вышла из прилавка и села к гостям за стол. Обернувшись, чтобы проверить Миру, увидела ее — дрожащую и бледную. — Садись к нам, дитя, — глаза девушки были уставшими и все еще красноватыми от крови. Она выглядела раздраженной. — У нас не так много времени осталось. Ох уж эти старики. С годами ощущение времени и уважение становятся только хуже. — Она провернула в воздухе руку по направлению к Газену. Торчащий кончик иглы медленно провернулся в спине, на которой уже расплывалось пятно пота. Тот сквозь зубы завыл.       Мира прикрыла рот руками, подавляя вскрик. — Я ничего не знаю, — начала она, мотая головой и судорожно протирая теперь сам прилавок, стараясь не встречаться глазами с епископами. — Ничего. Я просто разношу еду гостям и убираюсь. — Не ты, а мы, — вставила Анна. — Мы ничего не знаем о том, что вас волнует. Мы простые работники. — Слуги, — вставил Александр, разглядывая рукава ее сарафана. Анна прищурилась. — Он вас избивает? Или дает поручения убивать людей? Может, все вместе? — Нет, — отчеканила она и почувствовала, как внутри что-то сжалось. Тум. — Значит, и вы не ответите на наш вопрос, да?       Повисло молчание. Они с нами играются? И почему пустили в ход оружие, даже не зная правды?, — Анна, теперь впервые, детально осматривала лица магов. Четкие контуры, гладкая кожа, скрещенные на столах руки и взоры, полные холодной, какой-то животной уверенности в успехе охоты. Анне слишком часто доводилось наблюдать это на охоте с отцом, чтобы не признать этот взгляд. — Значит, это правда и они пришли ее подтвердить. А мы с Мирой — соучастницы проделок Газена.       Не желая прощаться с работой и единственным способом выживания и, теперь понимая, что все слухи о человеческом мясе правда, Анна слегка отодвинула тело от стола. Она не хочет закончить также, как отец. Нужно действовать осторожно. Сзади послышался шорох. Мира, либо от глупости, либо от страха, но все же вышла из прилавка. — Да, он убивает их. Этих... Этих невинных людей. Самым жестоким образом. Я помогаю ему с разделыванием и уборкой. А потом...       Анна повернулась к Мире и неодобрительно мотнула головой, но она не смотрела на нее. Ее губы двигались не по ее желанию. — Этого достаточно, — улыбнулась девушка маг. — Нет, этого недостаточно, — отрезала Анна. — Вам достаточно лишь этих слов? Ей овладел страх, посмотрите на нее! Она просто боится, что вы сделаете с ней то же, что и с Газеном. Вы умеете делать все эти необъяснимые вещи с нами, так неужели не в силах залезть в ее дрянную белокурую голову и узнать правду? — Мы видим, что она не врет. К тому же, она раскаялась в таком ужасном грехе. Этого достаточно, — заговорил Александр. Его взгляд блуждал по лицу Анны, изучая каждое искривление мускула. Если все это правда... Но Мира не способна на такое. Она даже на вид мертвой птицы смотреть не может, — думала Анна, не веря случившемуся.       Епископ щелкнул пальцами и все вокруг снова пустилось в движение. Люди продолжили сидеть за столами, словно и не видели, как спину владельца кабака проткнула игла несколько минут назад. Анна посмотрела на отца и почувствовала, как тепло приятно разливается внутри тела, несмотря на то, что она продолжала дрожать от страха. Тум. Чтоб ее, да она мечтала об этом всю жизнь. Газен сидел на коленях и тяжело дышал, пуская слюни. Послышались первые смешки. — Эй, Газен, не рановато ли крючиться? Мне еще порцию обещанную не принесли,— недовольно крикнул мужчина из угла кабака. — Напугали святоши? — подхватил другой.       Звонкий хохот разнесся по всему кабаку. Теперь их любимый кабатчик стал посмешищем, а для Анны отец окончательно потерял личину человека. Ее лицо искривилось. Отвращение к людям — вот, что вызывает у нее эмоции и заставляет чувствовать себя живой. Тум. Анна огляделась. Неужели эти выпивохи готовы разменять место самого дешевого алкоголя на подачки святым из церкви? Или они просто не ведают, что творят и как дорого им обходится любезность Газена? Впрочем, теперь это не имело никакого смысла.       Анна заметила, как Александр подошел к отцу и нагнулся. Резким движением она встала из-за стола и направилась на кухню. Надо бежать. В голове разносилось тум, тум, тум. Прежде чем закрыть за собой калитку, она услышала шепот епископа: — Твою девочку я забираю.