Дотянуться до тебя

— В следующий раз я ударю два раза и выпущу пять пуль. Голос наставника звенит сталью, заставляя Рюноске до боли сжать кулаки и стиснуть зубы, что захрустели из-за давления. Не сосчитать уже, сколько раз он был избит, унижен и доведен почти до полусмерти не врагом, а тем человеком, который, по идее, должен быть ему близок.

Посмотри на меня, почувствуй меня, узнай меня, вот я, отдаю себя тебе.

Дазай не щадил никого и был удивительно жесток почти ко всем, кто его окружал. В том числе и к своему соулмейту, что был еще и его учеником. Он не страдал от юношеского максимализма, стараясь отрицать любую привязанность к людям, не пытался идти против судьбы, просто любить, наверное, боялся. Ни к чему иметь отношения, кроме деловых, где предают лишь по веским причинам. Страшно. Когда Акутагаве исполнилось четырнадцать, на его щеке появилось изображение черного, словно обожженного огнем, цветка. Волосами было не закрыть — Осаму стал прятаться за белоснежными бинтами, лишь бы не видеть в зеркале свое испачканное меткой лицо. По вечерам он в кровь сцарапывал верхние слои кожи, надеясь, что изображение цветка слезет, как некачественная татуировка, но этого не происходило. Когда раны заживали, пушистый одуванчик был на (не)своем месте, и, словно издеваясь, становился еще более черным, чем раньше. Осаму лишь злобно скалился на свое отражение и, вновь закрывая щеку и глаз, боролся с желанием разбить кулаком отражающую поверхность. Рюноске был не дурак, а потому смог догадаться, отчего же наставник стал скрывать правую половину лица, ведь у него самого на ней красовался черный, как уголь, цветок, что должен был выглядеть невинно, а не вгонять своего обладателя в некое подобие ужаса. Он его не прятал, ибо все для всех вокруг стало бы очевидно; просто запрещал себе на него смотреть. Умываешься, не поднимай взгляд — смотри только на раковину и чуть подкрашенную из-за крови воду, стекающую в водосток. Чистишь зубы, стараясь унять дрожь в руках, — рассматривай узоры на холодном кафельном полу. Расчесываешься — делай это, не смотря на себя, лучше вслепую.

Не закрывай глаза передо мной, Не оставляй меня в холоде, Не отворачивайся от меня.

Дазаю до одури хотелось, чтобы все эти избранные оказались всего лишь сказкой, которую мать может рассказать своему ребенку, не верящему в свою полноценность, как человека. Потому что он сам был неполноценным. Потому что его соулмейт — самый последний человек, к которому хочется тянуться, и самый глупый, раз считает, что убийство — лучший способ показать свою силу. Акутагава отчаянно желал, чтобы парой его оказался кто-нибудь другой, ведь ждать того, что Дазай-сан его признает — все равно, что ожидать второго пришествия Христа. Бессмысленно и страшно. Он понятия не имел, чего от него ждут и что нужно делать. Такое чувство, словно его заставили бродить в зеркальном лабиринте, не дав карты и минимальных указаний. «Сам разберется», — будто твердили все вокруг, не понимая, насколько ему не хватает поддержки. — Мой новый подчиненный превосходит тебя во всем. Голос уже бывшего наставника, но все так же соулмейта (как жаль, что бывшими они не бывают) звенит сталью, но сквозит в нем какая-то насмешка, словно бы не над Рюноске вовсе, а над судьбой, с которой Дазай решил поиграть его руками, что были теперь по плечи в крови. Остается лишь обессиленно отойти и, чувствуя, как в уголки глаз набегают слезы, выдохнуть. Резко взглянуть в потолок, словно в молитве, и содрогнуться от боли, пронзающей сердце еще сильнее, чем несколько лет назад, когда «родственная душа» грозилась убить его.

Мы хотим жить вопреки жизни, я чувствую себя парализованным, испуганным и сокрушенным.

Акутагава нещадно бьет четырнадцатилетнюю девочку, взирающую на него синими, как два северных океана, глазами, из которых вот-вот польются горячие слезы. Бьет, чем придется: ногами и руками, какими-то металлическими трубами, ранит лентами Расемона. Потому что на ее худеньком, совсем еще детском плечике, появился рисунок тигриной головы.