you look like yourself, but you're somebody else
29 апреля 2021 г., 23:50
I saw the part of you that only when you're older You'll see too, you'll see too. I have the better cars whatever stroke of luck It's gotta bleed through, it's gotta bleed through. You have the balance, i have the time that only blindly I could read you, i could read you. It's like you told me: Go for slowly, It's not a race to the end.
Весь мир шумит и расплывается мутным пятном, будто кто-то неожиданно выкрутил резкость на минимум, но на деле это лишь пелена слез, застилающая обзор на метры вперед. От бесконечного шума хочется спрятаться — куда-нибудь туда, где его никто не найдет, где все это прекратится. Он почти готов умолять, боги, пусть это только прекратится… Уокер дышит часто и рвано, будто каждые пару секунд невидимая рука зажимает ему нос и рот, заставляя легкие гореть от нехватки кислорода и, сквозь сжатые до боли зубы, хватать, глотать, давиться воздухом, когда хватка становится слабее. В горле стоит мерзкий ком, который лишь усугубляет ситуацию. Джону кажется, что все это не по-настоящему — все просто не может быть по-настоящему — он спит и ему снится кошмар, нужно всего лишь проснуться, но в этом и заключается вся сложность. Он не может. Капитан Америка — какой он к черту Капитан, нужно было отказаться, нужно было оставаться там, где ему место — прячется в складском помещении. Здесь пусто и достаточно темно, чтобы свет перестал бить по горящим от невыплаканных слез глазам, а мир перестал дрожать и расплываться, но Джон с мазохистским упрямством бредет к солнечному лучу, пробивающемуся через ржавеющую крышу, и падает на колени. Дышать все еще тяжело, воздуха не хватает, и Уокер снимает шлем, отбрасывая его куда подальше. Взгляд тут же цепляется за щит, лежащий на расстоянии вытянутой руки и притягивающий к себе внимание алыми брызгами. Он тянется к нему подрагивающей рукой, размазывает чужую кровь и внутри что-то с грохотом ломается. Джон отдергивает руку, будто щит укусит его, бросится и вонзится клыками в ладонь как ядовитая змея, и вцепляется руками в растрепанную челку, золотящуюся в солнечном свете. Все тело прошивает судорога, затем еще одна и еще. Его трясет от беззвучных рыданий, и он не может издать и звука — так сильно сдавило грудь. Из приоткрытого рта вырывается лишь сипение, постепенно перерастающее в скулеж. Слезы текут без остановки, и он едва ли их чувствует — все его лицо мокрое и горит, будто он пробежал двадцать километров. Уокер обхватывает себя руками и утыкается лбом в грязный пол, выпуская из рук истерзанную челку. Хочется прекратить существовать прямо сейчас и прямо здесь, но он не может. Это было бы слишком легко, слишком просто — он почти наяву видит улыбающееся лицо Карли, тут же становящееся равнодушным, когда она отворачивается. Он, черт возьми, не выполнит ее работу за нее, он не может предать Лемара… Джон знает Хоскинса с самого детства, а друзьями они становятся с первой потасовки. Уокер, высокий и худой, — этого не может скрыть даже широкая кофта с логотипом футбольной команды — закрывает своим телом коробку, широко расставив руки в стороны и гневно сопя. Он один против троих, шансы его не просто малы — они отсутствуют, но он все равно продолжает стоять. — Ты самым смелым себя вообразил, что ли, мелюзга? — троица парней, что старше его всего на год, продолжают сжимать кольцо, загоняя его в самый угол. — Беги и поплачься мамочке, пока мы тебя отпускаем, — глумится их главарь. — Ах да, уже слишком поздно — никто тебя не отпустит. Нефиг соваться туда, куда не просят — это будет тебе уроком на будущее, урод. Уокер шмыгает носом, но сжимает кулаки, готовый драться. Под левым глазом уже расплывается красно-фиолетовый синяк, который точно будет долго сходить, а его мать будет долго-долго над ним охать. Коробка шевелится и слабо пищит, и это действует на хулиганов как хлопок пистолета, знаменующий начало гонок — они срываюся с места почти одновременно, но Джон оказывается быстрее и успевает ударить главаря кулаком в ухо и в грудь, прежде чем его настигает шквал ударов. Когда младшеклассник думает, что больше не выдержит — уворачиваться все тяжелее, а удары старших не ослабевают — в толпу, словно маленький ураган, влетает незнакомый Уокеру паренек, тут же отвешивая самому рослому ощутимого пинка по голени. Хулиган вскрикивает и падает, отчего его подпевалы растерянно тормозят, пытаясь осознать происходящее и броситься в атаку вновь. Однако эта заминка дает Джону преимущество, и он, уже лежащий на земле, пинает ближе стоящего парня в колено. После того, как расстановка сил меняется, одолеть троицу становится куда легче, и те просто сбегают. Неизвестный парень утирает мокрый лоб тыльной стороной ладони и протягивает ее Уокеру, сияя улыбкой. — Лемар. Лемар Хоскинс. — Джон Уокер, рад знакомству, — Джон цепляется за протянутую ладонь,х и его тут же вздергивают вверх, поднимая на ноги. — Чего они к тебе пристали? — интересуется Хоскинс, и Джон тут же плюхается обратно на пыльную землю, становясь на колени и открывая коробку. В коробке оказывается кошка и пятеро крошечных котят: они совсем слабы, копошатся и пищат, ползая друг по дружке, и утыкаются в теплый материнский бок, дергая крошечными хвостиками. — Их кто-то выбросил? — спрашивает Лемар и поджимает губы — ему явно нашлось бы что сказать тем, кто это сделал. — Жестоко. Ты молодец, что заступился, хотя для тех парней ты все равно что такой же котенок. — Я не котенок! — буркает Уокер, поднимаясь и прижимая к себе коробку с драгоценным грузом. — Котенок, самый настоящий! — Хоскинс смеется и треплет его за растрепанную челку. — Что мы будем с ними делать? — Мы подождем, когда они подрастут, а потом раздадим, — уверенно говорит Джон. «Мы» выскальзывает легко, словно всегда были только Уокер и Лемар, а никак не по отдельности. — Хороший план! — Хоскинс серьезно кивает, совсем по-взрослому, и похвала от него ощущается наивысшей наградой. — Я могу взять их к себе – мои родители не будут против, а ты будешь их навещать. Уокер, улыбаясь, кивает и протягивает коробку новому другу, следуя за ним к его дому. С тех пор они встречаются каждый день после занятий, чтобы поиграть во дворе у Лемара, попинать мяч, и чтобы Джон мог навестить спасенных котят, растущих не по дням, а по часам. — Мне кажется, что я буду скучать по ним, — говорит он однажды, сидя поздним вечером на крыльце чужого дома. Лемар смотрит понимающе, укладывая теплую ладонь на его острую лопатку. Они молча смотрят на звезды, зажигающиеся на небесном полотне и расползающиеся по небосводу будто искусная вышивка, и думают каждый о своем. В день, когда они условились раздавать котят, Джон не приходит к дому друга. Хоскинс подхватывает коробку, прождав около часа, и отправляется на поиски нового дома для малышей. Уокер находится вечером, когда красный закат расплывается дрожащим маревом и грозится ухнуть за горизонт, за школой. Лемар вздыхает и садится рядом с другом. — Я не смог, — глухо говорит Уокер, не отрывая голову от коленей, в которые уткнулся. — Ничего страшного, — просто говорит его друг. — Я понимаю. Прощаться всегда тяжело, Джон, но жизни без прощаний не бывает. Вряд ли хоть у кого-то получилось бы ценить что-то, если с этим бы не пришлось однажды прощаться. — Все временно и прощание неизбежно, так получается? — глухо спрашивает блондин. — Звучит как-то безрадостно. — Есть немного, — легко говорит Хоскинс, переводя взгляд на алую полосу неба. — Но это не всегда так. Например, сейчас у меня для тебя сюрприз. Джон наконец отрывает голову от колен и удивленно смотрит на улыбающегося Лемара. — Я подумал, что не обязательно раздавать всех — одного можно оставить. Родители все равно уже привыкли к ним. Так что ты все еще можешь навещать его, хотя ты должен знать, что и я буду рад видеть тебя в гостях — тебе не нужна какая-то особая причина, чтобы приходить. В груди теплеет, будто Уокер выпил чашку какао с маршмеллоу, и он светло улыбается, отзеркаливая чужую улыбку. Они дружат и в старшей школе, становясь теми, про кого говорят «сладкая парочка» или «неразлучники» — Джон уже и сам не вспомнил бы, когда в последний раз был один. Перед выпускным они валяются в гамаке, растянутом между деревьев на заднем дворе дома Хоскинсов, сплетясь в какой-то невообразимо запутанный клубок из рук и ног. Солнце только начинает клониться к закату и на улице по-прежнему жарко. Лемар читает книгу, мерно перелистывая страницы с тихим шорохом, тогда как Джон, уткнувшийся влажным от пота лбом куда-то Хоскинсу под челюсть, старается не шевелиться, чтобы снова не стало жарко, но из объятий не выбирается. Его волосы отросли уже по плечи, и надоедливые пряди частенько падают на лицо, закрывая обзор и вынуждая Уокера вздыхать и сдувать их. Когда прямо под ухом раздается очередное фырканье Джона, Лемар закрывает книгу, откладывая ее на стоящий неподалеку столик, и убирает мешающую прядь за ухо. — Ты говорил, что собираешься подстричься. Уокер лениво открывает глаза и удобнее устраивается на чужом плече, пока рука Хоскинса перебирает золотистые пряди — это приятно. Джону кажется, что он бы мог пролежать так вечность; застыть, словно мошка в янтаре, в желто-оранжевых лучах солнца, застрять навеки в этой временной патоке и всегда-всегда быть счастливым. — Я подстригусь после выпускного. Лемар тихо смеется, и его смех дрожит в груди, на которой лежит блондин. — Боишься, что никто из девушек не пригласит тебя, если ты, Рапунцель, отрежешь свою роскошную шевелюру? — Ну, — Уокер пытается пожать плечами, но жест смазывается от того, что на одной из рук он лежит, а другой обнимает приятеля. — Ты сам только что признал, что это выглядит роскошно. Карие глаза встречаются с голубыми; и те, и другие искрятся смехом и беззаботностью. — А не жалко будет? — Хоскинс пропускает пальцы сквозь мягкие, чуть влажные пряди у виска. Джону будет жаль, что теплые пальцы, уже привычно зарывающиеся в отросшую за полгода шевелюру и иногда путающиеся в густых прядях, исчезнут. Но он молчит, обдумывая ответ, и все же выдает короткое «нет». Лемар хмыкает, будто что-то прояснив для себя, и продолжает легко массировать кожу головы, перекладывая пряди то так, то эдак — Уокер тянется за ласкающей рукой совсем как Невада — единственный котенок, которого они когда-то оставили. Это напоминает Хоскинсу день их знакомства. — Все же котенок, — серьезно говорит он под недовольным взглядом голубых глаз. — Мяу, — с непередаваемым выражением лица буркает Джон и пихает Лемара в плечо. Они возятся, словно маленькие дети, пинаясь и щекочась, пока оба не падают на землю, спугнув трехцветную кошку, дремавшую у задней двери. Отдышавшись, они садятся плечом к плечу, как и многие вечера до этого, и смотрят как янтарь солнца дрожит, плавясь и перетекая в рубин, а тот, будто неудачно запущеный по воде камень, глухо булькает и тонет в синеве танзанита. — Что будет дальше? — вдруг спрашивает Уокер, чье золотистое сияние уходит вместе с утонувшим солнцем. — А что будет дальше? Мы поступим куда-нибудь или пойдем в армию, будем прикрывать задницы друг друга. — Хоскинс поглаживает Неваду, пришедшую к ним, и сталкивается с пальцами Джона, в задумчивости перебирающего густой мех. — Не переживай ты, не в первый раз ведь. — Не в первый, — фыркает Уокер. — Просто… — в голове вертится целая куча необоснованных страхов и опасений, которые дробятся и разлетаются битым стеклом о теплый взгляд напротив, и Джон запихивает все сомнения куда подальше. — Ничего. Лемар закатывает глаза, явно давая понять, какого он мнения об умственных способностях друга, и сжимает его руку, до сих пор наглаживающую кошку между ушей. — Не переживай из-за глупостей, старик. Кстати, ты бы пригласил Оливию на выпускной — она болела за тебя на матче, но вряд ли ты видел. — Да брось ты! — тут же вскидывается блондин, удивленный неожиданной сменой темы. — Это потому, что все хотят встречаться с капитаном футбольной команды. Ей нравится образ! Или что там себе выдумывают в таких ситуациях… — Иногда ты просто непрошибаемый упрямец, — Хоскинс качает головой. — Но ты все же попробуй. На выпускном Джон все же танцует с Оливией, пригласив девушку в самый последний момент и, неожиданно для себя, даже после слов друга, получив согласие. Полвечера Уокер ищет глазами в толпе знакомый взгляд — Лемар никого не приглашал, но собирался прийти сам, — но так и не находит. Позже Хоскинс говорит ему, что весь вечер просидел на крыше. В армию они, как и собирались, идут вместе. И, черт возьми, это совсем не то же самое, что и военная академия. У Джона все складывается весьма и весьма неплохо: ему пророчат быстрое продвижение по службе и успешную военную карьеру. Но мало кто из этих «пророков» знает, что иногда он не может уснуть, по сотне раз перекручивая одни и те же события с поля битвы: под сомкнутыми веками мелькают события, лица, поступки. Уокер старается не думать об этом, о правильности всего того, что он делал и продолжает делать; Уокер старается быть хорошим солдатом и защищать свою страну и ее интересы. В такие ночи он, устав ворочаться на ставшей неудобной кровати, садится и сверлит взглядом спину Лемара, мерно вздымающуюся от тихого дыхания. Они в комнате одни, но даже сон лучшего друга Джон тревожить не хочет — он знает, что тот все поймет, если его разбудить, но не будит. Иногда Хоскинс просыпается от чужого остекленевшего взгляда, направленного в никуда, и тихо вздыхает, поднимаясь и перебираясь на чужую койку, чтобы поговорить или обнять блондина. Обычно в такие моменты слов из Уокера не вытянуть — он лишь смотрит покрасневшими глазами и отказывается говорить об этом утром. Хоскинс вздыхает и сжимает чужие плечи крепким объятием, отгоняя чужих демонов и надоедливые образы. Иногда Джон перебирается к Лемару сам, когда тот просыпается и хлопает по месту на кровати рядом с собой. Хоскинс кладет руку Уокеру под голову и перебирает светлую челку; совсем как в детстве, когда друг приходил к нему в синяках после очередной драки, а маленький, но серьезный Лемар заклеивал их все цветными пластырями, а после ерошил блондинистые волосы, утешая приятеля. В какой-то момент Джон перестает понимать кто они друг для друга, но не решается спросить — он не уверен, что готов услышать ответ, или что он действительно хочет его услышать. Все, что он знает — это что человека дороже для него нет. Быть Капитаном Америкой еще сложнее, чем Уокер ожидает: помимо бесконечных улыбок и интервью для успокоения и воодушевления граждан, кучи приказов от правительства касательного того, как он должен себя вести и что делать, есть еще Баки и Сэм, которые смотрят на него волками, будто он самолично отстранил Стива от должности. Собственно, в этом и вся проблема — Джон быстро схватывает — им всем не нужен военный с отличным послужным списком, Джон Уокер, новый Капитан Америка. Им нужен Стив Роджерс, которого они пытаются вылепить из него, засунув в полосатый костюм и всучив треклятый щит. К большому сожалению, Джон не может перестать быть Джоном. Не может полностью раствориться в чужой личности, когда его то и дело тыкают носом в то, что он лишь замена, фальшивка, не Стив. Уокер чувствует обиду, когда, не смотря на все его попытки быть дружелюбным, Барнс молча уходит, одарив на последок ледяным взглядом, а Уилсон, поджав губы, мотает головой и спешит за ним. На душе паршиво, будто за спинами удаляющихся напарников стоял сам Роджерс и видел, как он облажался. Блондин прикрывает глаза, стараясь отвлечься от навязчивой боли в висках, стучащей по черепу небольшими молоточками — после целого дня беготни, ссора явно не входила в его планы. — Дай им привыкнуть, — говорит Лемар, устраивая руку на плече Джона и слегка сжимая. — Им тяжело, но рано или поздно, им придется смириться. Уокер жмурится до цветных пятен перед глазами и трет переносицу, раздраженно вздыхая. Внутри, будто вулкан, кипят и грозятся извергнуться эмоции, и видит пресвятой Стив Роджерс, ему бы этого не хотелось, но удержать себя в руках не получается. — Я не Стив, — глухо говорит блондин, стряхивая чужую руку с плеча. — Они никогда не смирятся. Хоскинс молчит, и Джону все же приходится открыть глаза, чтобы тут же столкнуться с задорной улыбкой на чужих губах. — Что? — непонимающе спрашивает он, хмурясь. — Конечно ты не Стив, дружище. А знаешь почему? — Джон вопросительно поднимает бровь, побуждая продолжить. — Потому что ты, черт возьми, Джон Уокер! Тебе никогда не стать Роджерсом, но это не плохо! Тебе разве нужно быть кем-то другим, чтобы быть хорошим человеком? Или, может быть, терпеливым и понимающим? — Но Баки, — начинает Капитан, когда его бессовестно перебивают. — Барнсу сейчас тяжелее многих. Ты представь, какого было бы тебе, если бы я вдруг умер… Уокер вздрагивает и грубо, намного грубее, чем собирался, рычит: — Заткнись! Лемар и впрямь замолкает, хмурясь, но недовольное выражение исчезает с лица сразу же, стоит ему отыскать что-то в глазах Джона. Хоскинс — болевая точка для блондина, они оба это понимают. — О чем и речь, старик, о чем и речь, — говорит Лемар, облокачиваясь о бок машины рядом с Уокером, становясь вплотную, плечом к плечу. Они смотрят на едва видные в городе звезды, и Джон начинает думать, что Хоскинс прав — его друг вообще редко ошибается — все еще наладится. Нужно только проявить терпение и подождать; в конце концов, Рим тоже не за день строился. К сожалению, Лемар слишком уж часто оказывался прав, и поэтому сейчас Джон корчится на пыльном полу, захлебываясь слезами. Ему больно так, как не было ни разу в жизни, и рядом нет того, кто всегда поддерживал и помог бы побороть эту боль. Дверь склада скрипит, прорезая тишину звуком погнутого металла, и впускает внутрь два силуэта. Блондин ждал их, знал, что они придут — не смогут не прийти. Капитан трет ладонью глаза, стараясь стереть слезы, чтобы не выглядеть жалко в их глазах, и поднимается на ноги, выходя на встречу. Только дурак бы не понял, что им нужно. К дуракам Уокер себя никогда не относил, так что он подхватывает щит, крепко вцепляясь в кусок вибраниума. Он не может им его отдать, он должен отомстить за Лемара, который был виноват лишь в том, что был слишком хорошим другом, следующим за Джоном повсюду и готовым принять за него пулю. — Пора за работу, — говорит Джон самому себе, тут же загоняя тоску и боль куда подальше. Он не сдастся и не отступится сейчас, просто не имеет права. — Я должен был это сделать! Мне пришлось! — начинает он, защищаясь от неодобрительных взглядов. — Вы знаете это! Знаете, что он сделал! Он убил Лемара! — Голос почти не дрожит, отмечает Уокер краем сознания — не хватало еще нарваться на чужую жалость. Он мечется, будто раненый зверь, стараясь не выпускать друзей Роджерса из поля зрения. — Джон, — тихо говорит Барнс, делая шаг вперед. — Он не убивал Лемара. Послушай меня, ты не хочешь становиться на эту дорожку — она к хорошему не приведет. Уокер это знает. Он понимает, что Баки, убивавший много лет и отнюдь не по своей воле, отлично знает о чем говорит. Но, пусть он и старается подавить эмоции, ему так больно… И с каким-то странным, извращенным удовольствием хочется сделать больно еще кому-нибудь, пусть и незаслуженно — почему страдает только Джон? — Я не такой, как ты, — почти выплевывает он, удовлетворенно глядя на то, как кривится Барнс — попадание в десяточку, сразу в больное место. Но секундное удовлетворение проходит, оставляя после себя мерзкий осадок. — Послушай, — вмешивается Уилсон, — мы не хотим, чтобы кто-то пострадал. Мы сможем все объяснить, но тебе, приятель, придется отдать нам щит. В покрасневших глазах Капитана вновь появляется стеклянный отблеск слез. — Ясно, я все понял. Вот в чем дело, значит. Вы знаете, — блондин прижимает щит к себе еще ближе — сначала он отомстит, почтит память Лемара, а уж потом с радостью отдаст этой парочке кусок металла, который они так желают отобрать, — я ведь почти вам поверил. — Ты просто оступился, — уверенно и спокойно говорит Сокол. Баки и Сэм выглядят чертовски решительно, и блондин считает своим долгом предупредить их — «вы не хотите этого делать». — Вообще-то, хотим, — просто говорит Барнс. Вот и все. Это служит сигналом к началу, будто выстрел из стартового пистолета на гонках. Они бросаются друг на друга, позабыв, что борются за одно и тоже. Нога бывшего Зимнего Солдата метит прямо в грудь Джону, но тот успевает прикрыться щитом и вместо удара, который должен был выбить из него весь воздух, он отскакивает назад. Уилсон не остается в стороне, но его Уокер просто отбрасывает, чтобы не путался под ногами. Баки вцепляется в щит мертвой хваткой, будто тот лично испортил ему жизнь — хотя, на секунду задумывается блондин, может так и есть — и тянет на себя. Однако Джон не собирается сдаваться так просто, резко разворачиваясь и метя сержанту локтем в нос, но получается чуть выше и левее, так что он заезжает ему по скуле, что тоже, в общем-то, оказывает нужный результат — тот отцепляется от куска вибраниума. Уокер замахивается, чтобы вырубить Барнса, но Сэм пинает его крылом, и он промахивается. Они атакуют с двух сторон поочередно, достаточно быстро подстраиваясь под удары друг друга, но и Джона выбрали для роли Капитана Америки не за красивые глаза и милую улыбку — ему удается сдерживать их натиск. Да, возможностей для атаки становится меньше, как и места для маневров, но никого из них это не останавливает. Сэму снова достается от Уокера, пытающегося разделить нападающих, и он временно выбывает из слаженной системы атаки под названием «Барнс-Уилсон». Баки теснит блондина к стене, нанося частые и бессистемные удары по щиту, а после вновь пытается вырвать многострадальный лист металла из чужих рук. Когда Джон уворачивается, уходя от прямого удара, Барнс пробивает металлическую сваю за его спиной искусственной рукой, и в голове Уокера проносится быстрое и короткое «спасибо, что не голова, тут бы даже укрепленный шлем не помог». Сокол вновь возвращается в строй, так что Джон, что есть мочи, запускает щит в Баки. Тот отлетает к стене, сбивая телом несколько свай на подобии той, что он пробил пару секунд назад, а когда поднимается, Уокер уже стоит прямо перед ним, тесня в угол. — Зачем? — Капитан и правда не может понять, так что старается увидеть ответ в чужих глазах. Барнс молчит, с усилием сжимая щит, которым его прижимают к стене. — Зачем вы вынуждаете меня? Он вновь откидывает Баки, и на сей раз ему удается его вырубить — сержант падает на пыльный пол, приложившись об очередную сваю. Его рука слегка искрит, и Джон, глядя на это, почти успевает ему посочувствовать, когда получает удар со спины от Сэма. Уокер пытается вырубить и его, но Уилсон делает подсечку одним из крыльев, и блондин падает на пол, успевая сгруппироваться и откатиться от нового удара. — Ты не в себе, Джон, — все еще мягко говорит Сокол. Однако это совсем не то, что ему хотелось бы услышать. Очередная попытка заболтать его, чтобы отнять щит. Почему никто из них не останавливается? Почему никто из них его не слушает? От обиды хочется разораться, но Уокер только криво улыбается, глядя в карие — почти как у Лемара, шепчет мерзкий голосок в подсознании — глаза напротив. — Мы могли быть командой, — блондин и правда так думает. Жаль только, что ни Уилсон, ни Барнс не потратили и секунды на размышления, тут же отказавшись от сотрудничества, когда Джон, переполненный восторгом и энтузиазмом, протянул им руку. Сэм бросается вперед и выбивает щит из рук Капитана, но он либо наивен, либо самоуверен, потому что Уокер не собирается сдаваться, и тут же кидается к куску вибраниума. Сокол не дает ему подхватить легкий металл, сбивая с ног; они катаются по полу и молотят друг друга, будто обиженные дети, а не военные — куда придется и как придется, главное, чтобы было больно. Когда Уилсон взлетает, пытаясь стряхнуть с себя Джона, тот не позволяет ему забрать преимущество и отрывает крылья Соколу. — Я — Капитан Америка! — Он рычит это в лицо Сэму, пытаясь донести очевидное. Он не Стив — их с Баки лучший друг, он совсем другой человек, но он — Капитан. Баки, пришедший в себя и подкравшийся столь неслышно, что Уокер теряется, пропуская первые два удара, бьет наотмашь и зло, отгоняет его от Уилсона, не давая вырубить того и вывести из битвы. Они бьют друг друга метя в голову и по лицу, и в этом точно есть что-то личное. Барнс пинает его в колено, и Джон оседает на пол, но тут же прикрывается щитом – так что рука бывшего Солдата встречается с вибраниумом, а не с черепом блондина. Уокер в долгу не остается и тоже ударяет Баки в колено, заставляя рухнуть на пол — они катаются по полу, пытаясь отнять друг у друга щит, когда к ним присоединяется Сэм. Уилсон, уже не летающий и бескрылый, продолжает использовать движки на ранце, чтобы помочь Барнсу отнять у него щит, но Джон, сцепив зубы, не разжимает руку. Он понимает, что шансов у него все меньше и меньше — рука, постепенно выворачиваемая под неправильным углом, дает о себе знать, и, когда Сэм давит, что есть мочи, слышится хруст. Боль проносится от предплечья к плечу, стреляет в мозг, и Уокер, падающий на пол, только и может, что крикнуть «Нет!» Сокол с щитом по инерции отлетает вперед, а Баки, откатившийся подальше от Капитана, сплевывает кровь на пол. — Он мой, — голос Джона дрожит от злости и боли, когда он поднимается. Левая рука плетью висит вдоль тела. — Он. Мой. — Все кончено, Джон, — говорит Уилсон. И снова этот снисходительный тон, заставляющий скрипеть зубами — он не ребенок и не псих, чтобы с ним так разговаривали. Сержант долго не церемонится, тут же оказываясь рядом и ударяя кулаком в лицо, стоит Уокеру сделать шаг по направлению к Соколу. Барнс подхватывает его на руки, чтобы через секунду столкнуться с Уилсоном — на Джона обрушивается двойной удар, но и Сэм с Баки падают на пол. Они все пытаются отдышаться, когда на Уокера накатывает осознание — он проиграл: щит больше не у него, а парочка, валяющаяся в метре от него — слева Барнс, а справа Уилсон — имеет право донести на него за все то, что он успел сегодня натворить, и Джон потеряет все. Воздуха вновь начинает не хватать, а потолок склада, отвратительно серый с темными прожилками синеватого металла, начинает расплываться перед глазами. Солнечный луч, все так же светящий через дыру в крыше, дробится на маленьких зайчиков, и все они пляшут в уголках глаз блондина. Слезы текут сами по себе, скатываясь к ушам и оставляя за собой дорожки на испачканных пылью щеках и висках. В голове нарастает гул, и Джон тянется здоровой рукой к груди, где часто-часто бьется сердце, стискивая сине-красную форму и оттягивая ткань прочь от себя. Легче не становится, и он смотрит пустым взглядом перед собой. Паническая атака — услужливо подсказывает плывущее сознание; ему нужно успокоиться и дышать мелко, не полной грудью, чтобы паника не затопила сознание с притоком кислорода, но подумать куда легче, чем сделать. Уокеру так плохо, что он не сразу замечает склоненное над ним лицо Баки, которое, как и все остальное, расплывается из-за слез. Джону с трудом удается сконцентрироваться на нем, когда его руки, все так же тянущей форму, касается чужая. Чужая рука прохладная — металлическая — разжимает его пальцы, будто сведенные судорогой, и трет. Он слышит какой-то гул вокруг, отличающийся от шума в голове, и интуитивно догадывается, что это слова. Барнс о чем-то спрашивает Уилсона, наверное, пока тот пытается подняться. — … Джон? — доходит до его сознания, когда свет перекрывает силуэт Сэма. — Да? — еле слышно спрашивает он. Язык будто прилип к небу. Над головой облегченно выдыхают. — Джон, ты меня слышишь? — голос Уилсона звучит уверенно и успокаивающе. — Дыши со мной: раз, два, три, четыре — вдох; раз, два, три, четыре — выдох. Сэм считает, и Уокер мысленно считает вместе с ним, подстраивая дыхание под такты. Только спустя пару минут он понимает, что все это время цепляется за ладонь Баки, сидящего совсем рядом. Когда дышать больше ничего не мешает, а от приступа остается только тень тревоги, становится стыдно и горько — хочется сбежать куда-нибудь и спрятаться от чужих глаз. — Джон? — спрашивает Уилсон. — Порядок, — тихо говорит он, пытаясь подняться, опираясь на здоровую руку. Он прислоняется к куску арматуры, которыми усеян склад, и прикрывает глаза, откидывая голову назад. — Это не порядок, — говорит Сокол, усаживаясь рядом. Баки молча садится рядом с Сэмом, хотя в его взгляде читается что-то странное, будто он что-то осознал для себя, но при этом никак не может понять. — Я знаю, что ты чувствуешь, приятель, — Уилсон говорит это так уверенно, что раздражение, вспыхнувшее крошечной искрой в груди, тут же гаснет. — Тебе паршиво, очень паршиво. И ты считаешь, что тебе станет легче, если ты сделаешь больно тем, кто сделал больно тебе. Блондин отрывает голову от куска металла и переводит взгляд на Сэма. Барнс тоже слушает внимательно, неотрывно глядя на Сокола. — Ты не почувствуешь себя лучше, — почти грубо обрубает Уилсон. — Помимо смерти напарника, тебя будет пожирать чувство вины за пролитую кровь. Ты думаешь, что отомстишь и будешь спать спокойно, что это принесет тебе мир, но это не так. Ты будешь подскакивать на кровати посреди ночи, а перед глазами у тебя будут стоять они, а не твоя квартирка. Ты, наверно, не знаешь, но я тоже потерял напарника. Баки, сидящий достаточно близко, чтобы Джон разглядел его нахмуренную физиономию, выглядит слегка удивленным. — Стив когда-то тоже потерял напарника, пусть и нашел его спустя семьдесят лет. Ты думаешь, что это пройдет, но с этим просто нужно научиться жить — почти память, сходи к родителям Лемара. Я не слишком долго его знал, но разве он хотел бы, чтобы ты проливал за него кровь? Уокер поджимает губы и хмурится, неосознанно копируя выражение лица Барнса. — Мы и не такое делали. Приказ есть приказ… Сэм перебивает, не давая закончить. — Я не о правительстве с его приказами. Он сам хотел бы этого? Ответь на этот вопрос хотя бы самому себе. Джон сжимает зубы и смаргивает слезы, настойчиво появляющиеся на глазах. Лемар был хорошим человеком, а Уокер был его лучшим другом, возможно даже чуть больше, чем лучшим другом, ради которого Хоскинс бы пошел на все. Но он бы не хотел ему такой судьбы. Блондин почти наяву видит, как тот смотрит на его окровавленные руки и неодобрительно качает головой, отворачиваясь — он бы ему не позволил так поступить. — Нет, — Уокер проводит языком по пересохшим губам и смотрит на дыру в потолке. — Он бы не хотел этого. — Я так и думал, — твердо и тепло произносит Уилсон, поднимаясь и протягивая ему руку. Джон принимает помощь и не спеша подходит к щиту, лежащему неподалеку, провожаемый парой взглядов. Он поднимает его — с ума сойти, из-за этого куска металла они друг друга чуть не поубивали — и направляется обратно. — Он твой, — говорит он, протягивая его Сэму и наблюдая, как напряжение, сковавшее плечи Баки, покидает его. — Я никогда не хотел быть заменой Стиву. Я лишь хотел помогать людям, делать что-то великое, но я облажался. Барнс, все это время стоящий молча, наконец подает голос. — Все верно: ты не Стив, да и Сэм тоже не Стив. Это так просто, но я окончательно пришел к этой мысли только сейчас. Ты не подделка – ты просто другой человек, со своими мыслями и устремлениями, а эти полоски, — Барнс машет рукой сверху вниз, указывая на костюм, — сбивают с толку, будто нелепый маскарад. Уилсон присвистывает, восхищенно глядя на товарища. — Вау, Бак, долго придумывал? — и тут же уклоняется от кулака Баки, легко ударяющего его в плечо. — А сам-то? — фыркает бывший Зимний. — Туше, — с улыбкой признает Сокол, глядя на парочку перед собой. — Я думаю, что, раз уж мы пришли к некоторому взаимопониманию, нам нужно начать с начала. Мы будем рады поработать с тобой, Джон. Уокер мотает головой. — После всего, что сегодня произошло, это я буду рад работать с вами, если меня не арестуют. — Мы что-нибудь придумаем, — серьезно говорит Уилсон. Барнс кивает. — Извини за руку, кстати. Блондин криво улыбается — заживет. Это даже не самая болезненная травма за сегодня, но для того, чтобы справиться с утратой, у него теперь есть союзники и потенциальные друзья в лице Сэма и Баки. Уокер думает, что у них какой-то странный клуб для тех, кто потерял напарников, когда идет следом за колоритной парочкой: прихрамывающим суперсолдатом с металлической рукой и будующим Капитаном Америкой — в этом Джон уверен.
