Барыня

      - Запрокинь голову назад. Я хочу увидеть твою шейку, - Барыня проводит острыми ногтями десницы по белой коже чернавки, чуть сжимая горло, перстами надавливая, поворачивая из стороны в сторону по наитию. Девчушка была податливая, аки кусок выпестованного теста для белой булки, настоявшегося у печи в горшке под белой же скатертью: воздушная, мягкая, пластичная, не принадлежащая сама себе.       Свеча в покоях нагорела, и её свет то дрожал длинным языком, то упадал до краёв латунного подсвечника; по потолку двигались две тени, а на полу у лежанки подрагивали в напряжении две безмолвные фигуры. Руки Барыни шлёпали и трепали “тесто”, вымешивая кожу подушечками, аки кошка умащивается на мягких перинах прежде, чем улечься поудобнее. У обеих то и дело закрывались помутневшие очи, обе сопели и обе были в “русском стиле” с той лишь разницей, что холопка была больше толста в кострецах (прим. авт. таз, бёдра), а Барыня походила на музу с картин Василия Ивановича Сурикова, может быть - чуть таинственнее. Одной рукой она дотянулась до лампадки-подсвечника, удерживая горло чернавки широкой дланью; ворот крестьянской ночной рубашки был разорван и лохмотьями повис на покатых плечах девки. Барыня поднесла резную лампадку к оголённому плечу и накренила так, чтобы крупная капля топлёной вощины скатилась и осела на бледной коже.       - Барыня, ах! - вскрикнула чернавка. Рука тотчас оставила горло девчонки, чтобы залепить той смачную пощёчину, вернуться к шее и сжать чуть сильнее.       - Молчи, дрянь, всю дворню перебудишь первее петуха. Неужто по задворным скуку держишь? Так ты не кручинься, я тебя им отдам позабавиться, ежели голосить так будешь. Без сорому отдам. Уразумела? - прошептала Помещица над самым ухом холопки, опаляя кожу дыханием пуще огня от подсвечника. Девчонку тотчас пробрал стыд, как представила она, что мужики да люцкая пашня с ней могут сделать, ланиты её раскраснелись, затворы горели и текли срамные мысли из ларца. Она молилась про себя, дабы Барыня не заметила той неосторожности, иначе скажет, мол совсем девка Христа потеряла, бесстыдная поблудня. - Отвечай, мерзавка!       - Уразумела, Барыня, не губите грешную, молю Вас, - уста чернавки дрожали, но положения она не меняла без разрешения. И снова звонкая пощёчина обрушилась на лик холопки, после чего Барыня зажала указательным и большим перстами пухлые ланиты оной и просипела, не отдаляясь.       - Много голосишь, да толку-то мало. Запечатать бы твоё письмецо говорливое, голубушка моя. Потерпи чуток, не петь тебе мольбы сегодня, - Барыня провела той же горячей рукой по ланите, по шее, по персям, скрутив сосок в лохмотьях ночной сорочки, тем же часом капнув лампадкой на пухлое личико, угодив по устам чернавки несколько раз. Распалившись, она завела струйку топлёной вощины на шею, ключицы и ниже, на перси, утробу; отводила руками рваньё и одевала открывшиеся угодья кожи в восковые наряды. Воск застывал причудливыми подтёками, неровной корочкой покрывая тело девицы. Тугие восковые змеи обхватывали девичий стан, ползли всё ниже по утробе, к чреслам.       Отставив лампадку, Помещица захватила простецкий грубый ножик с деревянной рукоятью, лежащий у лавки, поцеловала холопку в висок и провела тупым концом лезвия по ланите. Чернавка была похожа на голубку со сломанным крылом: её тело подрагивало под натиском длани, под лезвием; девица трепетала пред своей Барыней - Хозяйкой не Медной горы, но Полесских угодий на сорок душ крепостных.       В углу покоев притаились две скромные бадейки с розгами, в одной из коих прутья вымачивались в дождевой воде, а во второй - в солёной - весточка от Барыни; хлещут такие прутики изумительно: легко, упруго, с тонкими просечками. Кусаются и царапаются окаянные. Из бадьи с дождевой, несоленой, - выглядывал черпак. Им-то Помещица и забрала немного воды, поднесла к устам девицы и приказала: “Пей!” - чернавка пила жадно, будто последний глоток скрадывала из-под полы. Крошка подстывшего воска смешивалась с каплями и всё это месиво стекало из уголков рта. Заметив это, Барыня забрала второй черпак воды, отнюдь не напоить, а дабы окатить неразумную девку, задарма проливающую подаренные Барыней живительные капли.       Вода связала меж собой тёмные волосы чернавки в причудливый узор, густые брови и ресницы стали ещё темнее; девица зашлась буханьем да уханьем, будто взаправду захлебнулась у ручья, её перси дрожали, скругленные ланиты румянились без свёклы, хребет согнулся и тотчас выпрямился, аки ужаленная она. Красивая чертовка, чтоб её. И дышать-то ей тяжко, а стоит на коленях, хребет держит, голову запрокидывает, как велено. Ухает, заходится, а держит. Эк, упрямая зараза.       Ночь была безлунная, но звёздная, свет из неприкрытых ставней отражался на лицах и телах, равно как и пламя ещё не погасшей лампадки, угадывая силуэты под натиском бесовой тьмы. Стояла весна и прутья, срезанные прошлой осенью были тонки и заготавливались ровно к Пасхе, чтобы оставалось только вымочить их для пущей гибкости и свисту. Барыня лично погоняла казачка, ибо осенняя заготовка розог - достаточно хлопотная тяжба; надобно следить, как определили «тело» будущей розги, рассортировать их в размер, срезать почки. На некоторых розгах Барыня приказывала вообще убрать кожицу. И только после этого казачок их связывал в пучки для сохрану, дабы при усыхании прутья оставались прямыми.       Помещица тянет чернавку за волосы вверх, осматривает девичий лик проницательным взглядом, резко отпускает хватку так, что девка беспомощно валится ничком.       - Ползи сюда, чертовка, когда ты в бане-то была, вся в грязи! Разве можно так да к Барыне являться? - места в покоях было отнюдь не вдоволь, добраться ничком - два ползка да приползок. Барыня в длинной белой сорочке стояла, уперев руки в боки, её босые стопы смотрели врозь, что возвышало Хозяйку на полголовы, а в свете звёзд и лампадки зрелище было величественным и устрашающим. - Ползи-ползи, отмывать тебя будем, дурёха. Ноги целуй! Да не сейчас, идиотина, не такими же грязными устами к барским ножкам прикладываться. Всему-то тебя учить надобно. Сиди смирно! - Барыня зачерпнула ещё воды из бадейки, черкнула тупым концом ножа по коже и плеснула на перси холопки воды вдоволь, чтобы смыть восковые разводы. Она кропотливо счищала дорожки вощины с тела чернавки ножом, водой, подцепляла следы ногтями, разглаживала ожоги перстами, царапая в самых нежных местах. Всепожирающий взгляд её пронизывал девку тысячей раскалённых стрел. От него не спрятаться, не убежать. Персты и подавно оглаживали всё, до чего могли добраться без труда. Вода стекала по телу вниз, скрываясь и унося восковую крошку с собой в подполу сквозь половицы. Раскрасневшаяся девица постанывала сквозь сжатые зубы, стараясь двигаться лишь по приказу.       - Повернись! - Барыня опрокинула последний черпак воды на спину и чресла чернавки, откинула черпак в бадейку и села на лавку у самых ставней. - Теперь можешь отблагодарить меня за щедрость отмытыми устами, али ты ими только голосить горазда? - холопка принялась покрывать ступни Барыни поцелуями, обводя языком всякий выступ да венку, кажинный перст да меж перстами, от самоей пяты да по своду ввысь, изредка поднимая затуманенный взор на Барыню. - Полно-те, ложись сюда, - Помещица похлопала десницей по коленкам, - ластишься ты равно, как и лепечешь, сверх меры. Не воспитали тебя батюшка с матушкой, так я воспитаю. Ложись, окаянная, кому говорю! Да сорочку сымай.       Наспех стянув лохмотья с тулова, холопка перегнулась чрез колени Помещицы, умещаясь чревом аккурат на изящных чреслах Барыни. Кадки стояли в зазоре меж лавкой и кутом покоев - только руку протяни. В каждой кадке было по пять тонких и два толстых ореховых прута. Вот Барыня вытягивает тонкую розгу из бадьи с дождевой водой, пробует на длань и опускает обратно в воду. Токмо вымокшие розги шибко гибкие, по хладному афедрону такой пройдись, хлопот не оберёшься. Непорядок.       - Токмо смотри, не голоси мне тут, окаянная, - тёплым шелестом барский голос проходит по телу чернавки, отдаваясь в самом сокровенном стянутым узлом. - Выпорю, будет тебе наука: тише воды, ниже травы будешь при дворе. Ладненькая такая, а язык - помело, - тихо приговаривала Барыня, охаживая холопку по афедрону тяжёлой рукой. Телеса тряслись, дрожали чресла, аки листики на ветру. Хозяйка скалилась, тепло разливалось у неё в подреберье, будто мёду пьяного выпила давеча. Чернавка помалкивала, изредка тяжело вздыхала и маленько поскуливала под размеренными ударами барской длани, охнула-поди один раз, когда основание длани пришлось прямо промеж чресел к ларцу её ховки. Ох, искры из глаз полетели у девки, ни вдохнуть, ни выдохнуть! Больно и сладко. - Ба! Да ты никак витаешь, голубушка. Негоже витать в облаках, когда тебя Барыня уму-разуму учит. Видишь? - Помещица поднесла длань к лику холопки. - Чуешь, чем пахнет? Течной сукой! Нехристь! - последнее слово Барыня сопроводила жгучим ударом по афедрону. - Науку познать не хочешь, а еться - как пить дать. Бьюсь об заклад, коли позволю я тебе расчинить уста, будешь молить меня познать твой сором потаённыя. Чего краснеешь, дрянь? Мало тебе? Благодари, охальница, что я тебя уму-разуму учу, а не на паперть кидаю торговать своей ховкой! - шлепки длани по коже были особой пыточной тяжбой, перво-наперво лёгкие, ласковые, вырастали в тяжёлые, увесистые удары по мягким чреслам и афедронам; ежели кожа и горела попервой, ан как Барыня в раж вошла, то удары становились ощутимы нутром, будто десница её проходила до самых костей. Сама Помещица набила руку знатно, нечёт, что шкурка тонка да бела, афедрон-де мясистый.       Вот тут уж и пришёл черёд розгою хлестать. Вытащила Барыня прутик тонюсенький из бадейки, воду с него стряхнула холопке промеж лопаток, та вздрогнула и выдохнула: "Благодарствую, Барыня, храни Вас Христе!" - первый удар пришёлся аккурат поперёк афедрона чуток повыше чресел; одной рукой Хозяйка придерживала девку, дабы та не ёрзала, второй секла с чувством, с толком, с расстановкой, вкладывая в каждый удар одной ей известный смысл. Порола Барыня долго, проходясь перстами по следам, инде сцеловывая капельки пота с поясницы чернавки, прикладываясь губами да ланитами к красным следам от розог. Заломив все розги из первой бадейки, окромя толстого прута, Помещица запустила руку в кадку с соленой водой, дабы достать два тонких прутика. Вот сии пруты таки вышибли из глотки холопки первые вскрики.       - Ах! Жжется! - не стерпела чернавка, горючие слезы волнами морскими нахлынули на неё, она уж извернуться пыталась, да хватка Барыни железная не давала девке шелохнуться да афедронами трясти как ни попадя. Изредка розга прилетала аккурат по промеж ног, от чего холопка заходилась новыми стонами и вскриками. Захлестнув ещё пару раз, Хозяйка наклонилась к рыдающей девке, дабы донести до той:       - Голубушка, потерпи, кто ж те виноват, что афедроны лучше думу думают, нежели головушка твоя ясная? Попорю тебя, будет тебе плакать, красивая такая, аленький цветочек эвоно как горит, да капельки меж лепестками соленыя. Понраву ты мне, девонька. Веришь мне, скажи, веруешь? - шепчет, да следы поглаживает краешком розги, волосы гладит, прижимает к себе тесно-тесно, аки иконку покровительницы святой.       - Верую, Барыня-матушка, - всхлипывая протянула холопка, тело её смягчается, растекается в умелых руках, шейку лебединую тянет под барские персты, ластится кошкой, стелется чуткая, доверчивая девица: битая, ан счастливая какая, приголубь её - всё сделает: печь натопит, воды натаскает, а побить захочешь, встанет, как скажешь, даже привязывать нет надобности. Смешная она, чертовка.       - Умница, ясонька, а раз веришь, то грамотно это дело надобно делать. Вот ты до скольки считать горазда? - вкрадчиво спрашивает Барыня, отставляя прутики тонкия и хватаясь за толстый прут из бадьи с солёной водой.       - До десяти умею, Барыня! - не без самодовольной ноты в голосе ответила чернавка, возгордившись за свое умение. Невдомёк ей было, что Барыня задумала.       - Да ты грамоте обучена, - с лёгкой ехидцей заметила Помещица, проходясь ногтями по очередной просечке, где кожа начала потихоньку вздуваться под новенький рубец, - значит будешь считать в голос, ясная моя. Слезай! - Хозяйка помогла чернавке встать, голова у последней была тяжёлая, ноги плохо держали, однако Барыня знала пределы и до предела было ещё, где разгуляться. - Стол будет тебе опорой, держись руками за него да считай ка́женный удар. Да не голоси по чём зря, лишь по делу. Уразумела? - Барыня достала последний прут (самый толстый), прошлась кончиком меж ног холопки и замахнулась. В этот раз Хозяйка секла наискось, задевая все нежные иссеченные девичьи места, та же в свою очередь сквозь слёзы и стоны считала, аки велено было Барыней.       - Раз! - первый удар лёг красной рисочкой поперёк тонких следов от первых розог. - Два! Три! Че-четыре! - Помещица не скупилась на удары, на силу их и меткость. Больше всего оной нравилось наблюдать, как по чреслам чернавки скатывались белёсые капли, пока та заходилась в слезах и голосила, то было не перепутать ни с чем, холопка текла, она хотела, но все её желания и хтения были полностью во власти Барыни и лишь Барыня же могла решать, что сейчас случится или не случится. Ударов было ровно десять: крест накрест толстыми полосами. Кое-где тонкая кожа была близка к надрыву, аки переспелый персик, чуть тронь - плоть его явит капли сладкого сока, тающего блаженством на губах. Этот персик уже изошёл соком белым, красные же капли так и не явились миру несмотря на то, что Барыня отнюдь не жалела сил и рвения, охаживая чернавку по нежным местам. - Десять… - из последних сил выдохнула холопка и рухнула грудью на стол. Руки её больше не держали, колени подгибались, тело потрясывало, было больно и сладко. Так сладко, что она шептала только, - спасибо-спасибо-спасибо, - набатом колокольчиков её юного голоса, ничуть не порченного плачем. С каждым всхлипом она больше благодарила Барыню за ка́женный удар, за ка́женное слово, за ту науку и то тепло, которое та дала.       Хозяйка взяла с ложа стёганое покрывало, подошла к холопке сзади и заключила ту в его тёплые объятия. Покои пропахли игрой и похотью: пот, соки, влажное дерево, прохлада ночного воздуха и две фигуры в объятьях посередь комнаты, где даже воздух был молоком на ощупь. Барыня увлекла чернавку за собой к ложу, усадила её к себе на колени, потянулась рукой под подушку и достала кусок пеньки. Глаза крепостной загорелись по-новому, прежде усталые, но довольные, ныне они радели за новые испытания. Помещица лёгким движением обмотала верёвку вокруг шеи чернавки и чуть затянула двойным узлом да так, чтобы тот не затянулся более, и, потянув за конец пеньки, приблизила девичий лик почти вплотную к своему.       - Красна девица, неслухнянка, - прошептала Хозяйка, - охальница и поблудня, - конец пеньки она намотала на свой кулак и держала крепко, не вырвешься, - я чувствую чреслами твою влагу, девочка, скажи, чья ты, кто тобой владеет? - от холопки пахло страхом и желанием, красные ланиты рдели за остатки сорома прилежной христианки. Покрывало грело, тело саднило и дрожало, аки банный лист. Барыня держала её в своих объятьях (по-свойски. но всё же), шептала охальности и давала выход слезам, катившимся из глаз чернавки без отдыху.       - Ваша, Барыня, - и столько любви и восхищения было в этом “ваша”, - Вы мною владеете.       Барыня натянула верёвку ещё сильнее, пенька впилась в горло чернавки жгучей болью, а барские уста накрыли собой уста крепостной невесомо, но жадно. Это не был поцелуй, это был глоток воздуха и жизни. Из уст в уста сплетались дыхания. Солнце потихоньку начало восходить, красно-розовые лучи озарили покои.