Что ты делаешь со мной, Лайла Сойер?

Хельга пришла домой и сразу направилась к себе. Проходя мимо родительской спальни, она услышала храп - очевидно, Мириам была дома. Обычно Хельга могла позволить себе заявиться в спальню и накричать на ничего не понимающую мать, упиваясь её слезами и беззащитностью. Но сегодня мысль о том, что Мириам дома, а не где-то ещё, успокоила взбалмошную блондинку. Она прошла к себе в комнату, с ужасом оглядывая беспорядок, в котором жила последние несколько месяцев. Или лет. Во-первых, комната была прокурена. После ванильного запаха в доме Лайлы и уличной свежести, пропитанный табаком воздух резко вонзился в ноздри. Стало неприятно и захотелось открыть окно. И как Хельга вообще могла думать, что Боб не замечает этого её увлечения сигаретами?! Во-вторых, грязь. Она была всюду. Слой пыли лежал на подоконнике, столе, прикроватной тумбочке. Вещи устилали пол, словно ковры. Кровать была несобрана, а постельное бельё имело такой засаленный вид, что Хельге стало нестерпимо стыдно за подобное отношение к себе и своему дому. Она бросилась на кровать и с яростью принялась стаскивать грязные наволочки и простыни. После этого блондинка с энтузиазмом пыталась сортировать валявшуюся одежду на светлую и тёмную: при всей своей отстранённости от дел домашних она отчётливо помнила, что при стирке смешивать цвета нельзя. Закончив с одеждой, Хельга спустилась в кладовку за моющими средствами. С видом знатока она натянула на худые кисти перчатки, которые были велики ей, взяла несколько моющих средств, тряпку и уверенно зашагала наверх. Не могу сказать, сколько часов провела Хельга в своей комнате в попытке очистить слой отчаянья длиною в шестнадцать лет. Скажу лишь, что она получала невероятное удовольствие, какого не испытывала раньше. Она чувствовала себя уверенной, нужной и правильной. Уборка доставляла ей удовольствие, а в голове время от времени мелькала мысль одной рыжеволосой девчонки: «Чистота в доме - чистота в сердце.» Когда вернувшийся с работы Патаки-старший поднимался по лестнице, он неожиданно для себя увидел, что дверь в комнату младшей дочери открыта. Девчонка всегда запирала дверь, не пуская в своё личное пространство даже родителей. А теперь распахнутая дверь кричала: «Проходите же!» Роберт поднялся наверх и остановился в дверях, с несвойственной ему осторожностью наблюдая за действиями дочери. Та комната, в которой ему доводилось бывать, изменилась до неузнаваемости. Он даже подумывал прежде, что нужно сделать ремонт - настолько упадочной казалась ему светлица одной из дочерей. Но сейчас... Младшая Патаки, стоя на стремянке, меняла шторы. Пол был вымыт, поверхности сверкали, старый ковёр, казавшийся безвозвратно испорченным, манил своим ворсом. Боб с недоумением наблюдал за происходящим и не мог не отметить, что в груди его зарождается какая-то детская радость. - Привет, пап! - улыбнулась Хельга, чем привела отца в ещё большее недоумение. - Не поможешь включить стиральную машину? - Спросила она, слезая со стремянки. - Ну, пошли, - ответил он, ставя дипломат с бумагами у двери. Они спустились вниз, всё в ту же кладовку, которая предназначалась для решения бытовых вопросов. Две машины стояли друг на друге - стиральная и сушилка. Боб помог Хельге закинуть светлые вещи, объяснил про порошки и градус стирки, показал, как включать машины и, наблюдая, как дочь отлично справилась с включением, похлопал её по плечу. - Я не буду мыться! - подумала Хельга, кожей запоминая ощущение похвалы, оставленной отцом. Весь этот день, так непохожий на другие, заставлял Патаки-младшую улыбаться и верить в лучшее. Она будто очнулась ото сна, в который сама себя же и загнала. Ей было странно, как всё это время она просыпалась в грязной кровати, надевала грязную одежду, презирала мать за эту грязь, отца за это безразличие, но при этом сама палец о палец не ударила, чтобы что-то изменить. Она вспоминала, с каким упоением будила Мириам и тыкала ей в лицо палец с пылью, как когда-то давно делал Боб. Тыкала и упивалась этим мычанием, этими извинениями. Испытывала удовлетворение, что может заставить нерадивую мать страдать. Ту самую мать, которая заставляла страдать её, собирая пластиковое яблоко в качестве обеда. Как часто Хельга наслаждалась мыслью о том, что виноваты в её положении все кругом - её безразличная мать, её злобный отец, её не знающая страданий сестра. Виноваты в этой грязи, этой вони, этой неуспеваемости. Но сама она будто не видела, что вещи в её комнате разбрасывает не мать, не отец и даже не противная сестрица, набивающаяся в подруги. Копит пыль, грязи и ненависть не кто-то другой, виноватый и подлый, а она сама - милая и ранимая жертва обстоятельств. И что, родись она в другой семье, Патаки непременно была бы эталоном женственности и красоты. Но злобная реальность не даёт ей этого сделать. Или она сама не делает. С такими мыслями Хельга залезла под душ своей пахнущей черешней ванной. Вода уносила липкий пот с её кожи, сальность с её волос и тоску из её сердца. Впервые в своей осознанной жизни Хельга вышла из душа разрумяненная и чистая, в уютной пижаме, подаренной Ольгой, и плюхнулась в хрустящую чистую постель. Уставшая после проделанной работы, впервые за последние несколько месяцев Хельга засыпала сладко и быстро. И лишь одна мысль блуждала в светлой голове: «Я всё могу. Я. Всё. Могу.» И так от этой мысли было приятно, так трепетало сердце и верилось в себя. Хельга пыталась удержать её как можно дольше, но сон, крепкий здоровый сон укутал распутавшееся сознание, и вот она уже сладко сопит. Что ты делаешь со мной, Лайла Сойер?! Что ты сделала уже?!