Недостаточно

      Этические нормы мало волновали Юнчин, когда дело доходило до собственного благополучия: она нередко пользовалась весьма провокационными нечестными приемами в самом начале своего пути и не чувствовала никакого раскаяния или уколов совести за свои поступки. Однако когда продюсер обнаружила, что пребывать в непосредственной близости со своим протеже стало чем-то большим, чем простое затягивание иллюзорного ошейника на шее Чиуна, совесть (а, точнее то, что от нее осталось) мягко намекнула женщине что все происходящее между ними — «неправильно».       А неправильным было двусмысленно переглядываться с Хаком на встрече с фанатками, да еще и вкладывать в эти взгляды что-то отдаленно похожее на ревность. Неправильным было и отвечать на все прочие провокации артиста, будь то собственнические объятия, сопровождающиеся настойчивыми поцелуями в шею, или же едва заметные, но ощутимые прикосновения к спине, плечам и бедрам, когда у них не было возможности уединиться.       Юнчин думала, что тем самым подчиняет Чиуна своей воле и не дает протеже даже вдохнуть без ее ведома, но немногим позже женщина поняла, насколько сильна степень ее… личной вовлеченности. Задержаться в его пентхаусе после совместно проведенной ночи дольше, чем стоило; вместо того, чтобы отвесить пощечину в целях воспитания, лишь смерить строгим взглядом.       И вот конкретно это было в корне неправильным.       Ли не нравилось думать, что она испытывает к Хаку какие-либо чувства, кроме желания обогатиться за его счет, и в связи с этим удерживая артиста в ежовых рукавицах. Все эти эмоции были излишни: они мешали работе и провоцировали публику на ненужные скандалы. А после гибели основного состава группы, Юнчин хотелось поскорее избавить новостные заголовки от факта произошедшего пожара, и уж точно не добавлять новые… гораздо более вызывающие, порочащие честь и норовистого продюсера, и его протеже.       Продюсер не стала спрашивать мнения Чиуна и просто поставила того перед фактом, приводя себя в порядок за гримерным столом артиста. Пока Юнчин пыталась скрыть тональным кремом небрежно оставленные следы их близости на шее и груди, Хак с лицом капризного ребенка молча слушал новые условия их совместной деятельности.       — Я не хочу, чтобы ситуация вышла из-под контроля, — ровным тоном начала продюсер, красной помадой вырисовывая четкий контур губ.       — Из-под твоего контроля? — быстро подхватил Чиун. В отражении зеркала женщина заметила, как недовольно тот скрестил руки на груди.       — Все, что я делаю — исключительно ради нашего общего блага, — парировала Юнчин. — Папарацци только дай шанс раздуть новый скандал. Я уже молчу про сасэнов*. Сколько раз за последний месяц было попыток проникнуть в твой пентхаус?       — Как будто они увенчались успехом, — прыснул артист. Женщина взглядом проследила за тем, как Хак без особого желания поднялся с кровати, поправил короткую стрижку движением руки. Ей хватило секунды, чтобы зацепиться глазами за его обнаженную грудь и сделать ошибку — провести помадой за контуром нижней губы.       — Ты представляешь, какая «слава» нас ждет, если все это вскроется?       «Все это». У Юнчин не повернулся язык назвать их нечастые близкие встречи отношениями, служебным романом или простой интрижкой. В них было что-то большее и вместе с тем гораздо меньшее. Возможно, Чиуну просто нравилось быть у продюсера на коротком поводке, а самой Ли — управлять этим поводком.       — И что? — Хак усмехнулся, очевидно, заметив небольшую оплошность со стороны Юнчин, и это ему определённо польстило. У него достаточно редко получалось выбить ее из равновесия. — Такое чувство, что мы единственные в индустрии, кто спит друг с другом.       Если бы Юнчин не была так сильно занята собственным макияжем, она обязательно бы высказалась в более жесткой форме. Да кем он вообще себя возомнил?       — Может быть, мы и не единственные, — раздраженно хмыкнула женщина, отставляя косметику на гримерный столик, — но тех, чьи романы вскрылись, в индустрии уже давно нет. Надеюсь, тебе не нужно пояснять, почему?       Юнчин знала, что Чиун не станет с ней спорить — в подобном действе не было никакого смысла — она все равно настояла бы на своем. Несмотря на манипулирование, которым Хак не грешил пользоваться в общении с окружающими, все его попытки заставить продюсера изменить свое мнение выглядели не более чем возмущениями избалованного дитя, у которого отобрали любимую игрушку.       А Юнчин меньше всего хотела быть чьей-то игрушкой.       — Понятно, — отозвался артист, сокращая дистанцию между ними до расстояния вытянутой руки. — Ты просто в очередной раз заботишься о себе любимой.       Женщина хотела было что-то возразить, но ладонь, резко схватившая ее за меховой воротник полушубка у самого лица, выбила из продюсера все мысли.       — Я не твоя собачонка, Ли Юнчин, — карие, не скрытые желтыми линзами глаза Чиуна источали неведомую ранее продюсером злобу; ее тряхнуло от самого осознания того, что он позволяет себе так смотреть на нее. — Если не хочешь оставаться, тогда проваливай. Ты и впрямь думаешь, что я не найду тебе замену?       И она ушла. Не высказавшись по поводу сомнительности компаний его фанаток, не отвесив хлесткую пощечину, не произнеся поучительных речей.       Впрочем, неделя, проведенная вне компании нахальной звезды, принесла свои плоды: Юнчин целиком и полностью погрузилась в работу, коротая сутки то в студии, то в разъездах. Во время одной из таких поездок ей удалось не только договориться об организации концерта Трюкача на чуть ли не лучшей площадке Сеула, но и привлечь внимание ее собственника, который, в отличие от Чиуна, не стал ходить вокруг да около и пригласил приглянувшуюся ему женщину на ужин.       Юнчин согласилась на эту авантюру по нескольким причинам: во-первых, в своем пентхаусе ее никто не ждал, а во-вторых, она как никогда раньше желала отвлечься от назойливых мыслей о своем протеже. В глубине души продюсер надеялась, что папарацци застанут ее в такой необычной компании, и на следующее утро сеть будет пестрить провокационными публикациями. И это, наконец, сотрет довольную ухмылку с наглой морды Чиуна…       Надеть юбку с глубоким разрезом исключительно для того, чтобы ноги казались длиннее; накинуть на плечи леопардовое пальто; уложить на шее легкий шелковый шарф. После чего добавить немного теней на глаза, и в завершение не забыть про яркую красную помаду, которая стала неотъемлемым атрибутом ее привычного образа непоколебимого музыкального продюсера.       Вечер оказался неплохим. Юнчин давно не позволяла себе принимать подобные приглашения и не отдыхала таким образом. Ее компаньон оказался интеллигентным мужчиной лет сорока, который не стал мучить женщину продолжительными рассказами о своих достижениях, разве что вкратце обрисовал то, как ему удалось заполучить этот концертный зал, и выказал свое искреннее удовольствие о предстоящей работе с восходящей звездой.       — Я бы не спешила радоваться, — усмехнулась продюсер, помешивая трубочкой заказанный коктейль. — Иногда с ним бывает невозможно работать.       — Мне рассказывали, что он бывает взбалмошным и своевольным, — пытаясь подобрать нужные слова, отозвался мужчина. — Но раз ты до сих пор с ним, значит, у тебя получается с ним совладать.       Юнчин задумалась. А получается ли? С последнего разговора о том, что им следует завязать (словно их близость была каким-то наркотиком), прошло уже чуть больше недели, и — как бы сама продюсер не хотела в этом признаваться даже самой себе — ни единого дня Ли не провела без мыслей о том, как замечательно Чиун нежится без нее в компании своих сумасшедших фанаток. Женщина не понимала, какие именно чувства ею движут, но одно она осознавала предельно ясно: ей не хотелось, чтобы ее заменили вот так просто.       Когда вечер плавно начал перетекать в ночь, а Юнчин и ее новый партнер были навеселе под влиянием выпитого алкоголя, мужчина, как показалось сначала, без задней мысли предложил довезти ее до дома. Однако стоило им вдвоем очутиться на заднем сидении лимузина, а чужим пальцам оказаться у продюсера на оголенной ноге нескольким выше колена, оказалось, что целомудренностью здесь и не пахло.       Пока мужчина бессовестно исследовал открывшееся перед собой тело, проникая ладонями то под блузку, то под юбку, в голове Юнчин проносились совершенно не связанные с ним мысли. Неужели Чиун так же легко залезает фанатеющим от него девушкам в нижнее белье, как и в голову? Прикосновения компаньона стали развязнее — она представила, с какой напористостью ее протеже проделывал бы подобное со своими гостьями на балконе пентхауса, в конце концов, она не раз видела это своими глазами. Перед сомкнутыми веками возникло ухмыляющееся лицо Чиуна, который звал к себе одним взглядом то ли ее, то ли очередную бешеную поклонницу… Широкие ладони мужчины сомкнулись в стальной хватке на груди женщины, вырывая из той едва слышимый стон и вынуждая открыть глаза.       Движение по улицам затруднялось в связи с огромной пробкой, растянувшейся на несколько кварталов, а по окнам лимузина стучал недавно начавшийся, но все усиливающийся дождь. Юнчин потребовалось несколько секунд, чтобы избавиться от пелены вожделения из-за настойчивых ласк ее неожиданного поклонника и увидеть, где именно они находились.       Она бы узнала это здание из тысячи других.       Все возбуждение Ли как рукой сняло. Продюсер с той же настойчивостью остановила мужчину, который еще немного и точно достиг бы пункта назначения между ее дрожащих ног.       — Останови машину, — Юнчин не узнала свой голос — настолько хрипло и непривычно он звучал со стороны.       — Что?       — Останови. Машину, — буквально прошипела продюсер по слогам, окончательно освобождаясь от чужих объятий.       Она не обернулась посмотреть на обескураженное лицо несостоявшегося любовника, да и ей было не до этого: при такой погоде практически невозможно добежать на каблуках до входа в высотное здание и не промокнуть до нитки. Как бы то ни было, Юнчин справилась с этим лучше, чем предполагала, и отделалась лишь подмоченным мехом на леопардовом пальто.       Женщина вовсе не удивилась очередной вечеринке в пентхаусе Чиуна, как не удивилась и тому количеству поклонниц, которые облепили сидящую на диване звезду, как мухи. Поначалу Хак даже не обратил на своего продюсера внимания, но затем одна из девчонок нашептала ему о нежданной гостье. Юнчин подошла совсем близко — так, что их с артистом разделяло две пары женских рук и ее строгий взгляд.       — Скажи им уйти.       Хаку даже не пришлось ничего им говорить — серьезный вид Юнчин сделал все за него. Встрепенувшиеся поклонницы оценивающе оглядели продюсера с ног до головы и, перешептываясь, покинули пентахус так быстро, словно их тут никогда и не было. Не впервые зазнавшиеся девицы попадали женщине под горячую руку. Сейчас же никто не хотел повторения такой ситуации.       Как только последняя оголтелая фанатка пулей вылетела за дверь, Чиун с недовольством посмотрел на продюсера более внимательно, но так и не понял, зачем она пришла и чего хочет на самом деле. Возможно, он посчитал, что Юнчин снова решила читать ему нотации и обламывать кайф, а потому надел еще более заметную маску враждебности, чем во время их последнего разговора.       Только вот когда продюсер за одно мгновение очутилась у Хака на коленях и со всем возможным напором поцеловала в губы, пачкая лицо своего протеже в яркой помаде, все остальное более не имело никакого значения.       Несмотря на провокационную резкость и проявление инициативы, первенство у Юнчин было отобрано очень скоро, одновременно с тем, как объятия Чуина превратились в напористые ласки, сопровождающиеся скинутым на пол промокшим пальто и приподнятой на спине блузой. У Хака хватило сил в перерывах между градом поцелуев вымолвить издевательскую фразу:       — Ты же сказала, что та ночь была последней и мы завязали… Разве нет?       Юнчин, едва отстранившись, нахмурилась и одарила своего протеже многозначительным взглядом.       А еще расстегнула пуговицы на блузе, предоставляя Чиуну вид на свою аккуратную грудь в кружевном бюстгальтере, будто тот был надет специально для него.       — Как завязали, так и развяжем, — парировала продюсер, резко забираясь ладонью в короткие волосы Чиуна на затылке, одним движением заставляя его запрокинуть голову. — И вообще, думаешь, что ты единственный, кто может получать что хочет и когда хочет?       Юнчин знала, что Чиун не станет с ней спорить — это было не в его духе, да и стоило ли это того, когда ее ладони оказались на обнаженной груди, еще сильнее распахивая пестрый желтый блейзер? Может быть, всему виной был алкоголь и длительное расставание, но продюсер еще ни разу не была замечена за инициативой в странных отношениях с Хаком. По крайней мере, цепочка поцелуев, тянущаяся от подбородка до кадыка и груди и оставившая следы от помады, вызвала у артиста тяжелый выдох, граничащий с удивленным стоном.       — Я знаю, где ты была, — ухмыляясь даже в своем, казалось бы, не столь выигрышном положении, произнес Чиун, стараясь изо всех сил, чтобы его голос не звучал сипло. — Почему ты приехала ко мне?       Ах вот оно что… Юнчин играючи коснулась сначала тонкой полосы волос внизу живота своего протеже, а после со всей силы сжала короткими ногтями затвердевший пах поверх ткани штанов, наслаждаясь болезненным шипением наглого артиста.       — Следил за мной? — приподняв бровь, удивилась продюсер, оставляя изначальный вопрос без ответа. Правда, ее следующая фраза прозвучала не так уверенно. И все из-за губ Чуина, касавшихся ложбинки на ее груди. — Нахальный мальчишка.       — И что ты сделаешь? — хищно ухмыльнувшись, с издевкой спросил тот. Его ладонь уже давно ласкала женщину поверх нижнего белья. — Отшлепаешь меня, мамочка?       — Мало того, что нахал, так еще и идиот.       Юнчин предотвратила любые возможные высказывания собственническим поцелуем; вильнула бедрами, соприкасаясь промежностями с Чиуном до тех пор, пока тот окончательно не перенял главенствование, подминая своевольного продюсера под себя. Она не стала сопротивляться ни одному из метательных ножей, разрезавших толстую ткань юбки, ни рукам Хака, обхватившим запястья у нее за спиной.       Будет ли этого достаточно, чтобы снова затянуть ошейник? Время покажет. Сейчас Юнчин не чувствует угрызений совести, только зажимает между пальцев сигарету прямо на постели, поглядывая на безмятежно спящего рядом Чиуна. И слабо улыбается выигранному раунду в их негласной игре.